В тревожной атмосфере Москвы весны 1953 года, где каждый шаг становится последним, Великий Человек медленно исчезает. Комнату заливает тихий свет и слабый дым от лёгкого вина, растворяясь в зловещей атмосфере. Каждое движение кажется шагом на перепутье жизни и смерти.
– Прошу прощения, не имел чести знать, – театрально вскочил по стойке смирно полковник. – Князь Луговкин, к вашим услугам, Варшавское управление.
– Вольно, полковник, не тянитесь, – поморщился генерал, заметив нарочитую наигранность в действиях князя. – Вы же не просто так подошли к Сергею Васильевичу. Я уже давно заметил, с каким интересом вы поглядываете в его сторону.
– Любопытство – моя природная слабость, – наклонил голову Луговкин, скрывая улыбку непонятного происхождения. – Она, собственно, и привела меня в жандармы.
– Вы хотите меня уязвить, князь? – сдвинул брови генерал.
– Никак нет, Дмитрий Фёдорович, – картинно поднял руки полковник. – Лично я, как антиутопист, заявляю о вполне серьёзной философской подоплёке употребляемых мной терминов и, главное, об исходной близости наших воззрений, которые расходятся в сущей мелочи. Общая идея утопии: исходно люди – аморальные, эгоистичные, жадные, ленивые животные.
Собственно, марксисты говорят о том же. Только приплетают сюда ещё классы, рассказывая, что только из пролетариата можно воспитать правильных людей будущего. Но у любого явления обязательно есть его противоположность. И если существует утопия, значит, должна быть и антиутопия. Так вот, я, господа, и есть верный адепт именно этой дамы.
В одном утопия и антиутопия совпадают в оценке человека: люди – аморальные, эгоистичные, жадные, ленивые животные. Утопия и антиутопия едины в одном: вследствие человеческой порочности, благополучное общество не может быть построено из них. Утопия и антиутопия спорят лишь по вопросу возможности выдрессировать людей до ангелоподобного состояния, при котором настанет социальное счастье.
"– Мрачноватую картинку вы нарисовали, князь, – отложив перо, вступил в разговор Зубатов, – хоть прямо сейчас ложись и помирай.
– Ну, зачем же так пессимистично, дражайший Сергей Васильевич? – моментально среагировал Луговкин, не отводя, тем не менее, глаз от генерала и, как будто, обращаясь только к нему.
