Взгляды переплетаются в тихом фойе больницы: дверь скрипит, а перед нами ставится загадочная парочка — Леонид Максимович с его подозрительным взглядом и Марией с легкой улыбкой. Курить он пришел, спрашивает он, и в его словах — доля шепота и нерешительности. Это начало обнажает тонкую сердцевину чужого мира, где смерть и надежда смотрят на жизнь из-за уголка....
Ждите, сейчас приду…
* * *– Как съездила? Устала, наверное? Почему на звонки не отвечала? Связи, что ли, не было? Я волновался…
Леня, пока она снимала обувь в прихожей, суетливо выстреливал виноватыми вопросами, будто и в самом деле был в чем-то виноват. Наверное, в том, что не поехал с ней… И находиться в Лениной виноватости было невыносимо, и хотелось исчезнуть, не слышать ничего, не наблюдать Лениной суетливости… Или просто плакать, уткнувшись лицом в подушку, как проплакала все время, пока ехала в поезде.
Хотя это состояние с большой натяжкой можно назвать «просто плакала». Она не плакала, она мучилась. Изводилась. Казнила себя смертной казнью. Хлестала плетками. И приняла окончательное решение покаяться перед Леней, и пусть он с ней после этого покаяния разведется, и никогда больше не захочет видеть, и будет прав… И даже почувствовала некоторое облегчение, и забылась коротким сном под мерный стук колес, но тут же проснулась, пораженная новой мыслью, не менее уничижительной – а может, она обманывает сама себя, душонкой хитрит? Может, потому рассказать решила, что испугалась огласки? Сучка набедокурила и сама прибежала к хозяину, и жалостливо повизгивает – не бейте меня? А в самом деле, если бы Наринэ Арсеновна не застала ее на месте преступления, то решилась бы Лене рассказать? Ведь нет?
– Что с тобой, Марсельеза? Лицо осунувшееся, глаза совсем больные… Все же не надо было тебя одну отпускать… Я ж знаю, какая ты впечатлительная, но разве тебя переспоришь! Пойдем на кухню, я тебе крепкого сладкого чаю сделаю! И поесть надо… Макароны по-флотски будешь? Правда, мы с Юркой те еще кулинары, но вроде съедобно получилось.
– Я ничего не хочу, Лень.
– Ну, начинается! А я тебе говорю – надо поесть!
– Я не хочу. Я в душ."
"– Потом в душ! Хотя бы чаю выпей! Идем, идем на кухню.
Она послушно поплелась за ним, села за кухонный стол, опустив голову. Сделала вдох и выдох, проговорила тихо:
– Мне надо тебе рассказать, Лень. Вернее, я должна тебе рассказать…
– Может, сначала чаю попьешь, потом расскажешь?
– Нет! Я сейчас должна рассказать! Должна, понимаешь? Иначе… Иначе я просто умру…
Марсель сделала попытку сглотнуть слезный комок, перекрывший горло, отчаянно взглянула не Леню, и он испуганно двинулся к ней от плиты, чуть не расплескав чай из чашки:
– Да что с тобой, Марсельеза… Не пугай меня… Я никогда тебя такой не видел… Говори, что у тебя случилось?
– Да, случилось.
