Взгляды переплетаются в тихом фойе больницы: дверь скрипит, а перед нами ставится загадочная парочка — Леонид Максимович с его подозрительным взглядом и Марией с легкой улыбкой. Курить он пришел, спрашивает он, и в его словах — доля шепота и нерешительности. Это начало обнажает тонкую сердцевину чужого мира, где смерть и надежда смотрят на жизнь из-за уголка....
Чтобы иметь смелость бросать такие обвинения, надо прежде всего…
– Надо прежде всего располагать фактами, вы это хотите сказать? Но фактов, дорогой мой Леонид Максимович, предостаточно! Их так много, что они в моей бедной голове не укладываются! И мне, как порядочной женщине, как матери, ужасно стыдно говорить об этом… Но что делать, приходится говорить…
– Давайте к делу, Наринэ Арсеновна, – снова перебил ее Леня, и Марсель услышала из кухни, каким стал сухим и напряженным его голос.
– Хорошо, давайте по делу, – продолжила Наринэ Арсеновна, тяжко вздохнув. – Видит бог, как мне трудно, видит бог… Но я должна вам сказать, что ваша жена, она… Она потащила моего сына с собой в чужой город, и там, в гостинице… Чтобы никто не мешал… Я видела все своими глазами… Вы понимаете, надеюсь, о чем я говорю?
– Нет, – жестко произнес Леня.
– Что ж, это тоже позиция. Я понимаю, как вам сейчас трудно. Не дай бог ни одному мужчине оказаться на вашем месте, Леонид Максимович.
Марсель поднялась со стула и медленно пошла в прихожую, не чувствуя под собой ног. Перед глазами все крутилось и вертелось, в голове было пусто и звонко, и собственный голос показался звонким, даже легкомысленно вызывающим:
– Я дома, Наринэ Арсеновна! Здравствуйте! Вы хотели меня видеть?
Женщина замолчала, обескураженная ее появлением.
– Что вы на пороге стоите, Наринэ Арсеновна? Проходите в гостиную, пожалуйста. Обувь можете не снимать…
Это «обувь» прозвучало совсем уж не к месту.
