В тени дырчатого фонаря он ощущал холод призрачной лабиринтной комнаты. Ее свет играя, подчеркивал уродливость стен и притоптал непонятные звуки. Каждый шаг вызывал мерцание отдаленных стен — в этом мраке он чувствовал себя одиноким фонарем в бездонной темноте, где каждая тень могла быть не только самим собой....
Как же приятно!
Толчок! Удар! Жар под кожей!
Я снова плыла по темным изгибам, силясь открыть глаза и подумать, поанализировать увиденное, но у меня ничего не получилось — я снова оказалась в чужом теле, где-то там, безумно далеко и так же безумно давно."
"Теперь я лежала на чем-то горячем, мягком, но мне было холодно. Я подняла руку — тонкая, все жилки видны. И тяжело даже удерживать руку вот так, на весу. Я знала, как я выгляжу теперь. Черные мои волосы потускнели, глаза ввалились. Я болею, я сильно болею.
Я знаю, что боги собираются, готовятся в поход к Изначальному источнику перехода, чтобы вернуть меня в истинный дом.
Но я не хочу. Я хочу остаться здесь, с детьми. Я обязательно поправлюсь.
У меня во рту вкус мятных леденцов, у постели — чай с засушенными ягодами. Рядом с чашкой — мои дорогие колечки. Их пришлось снять — за эти дни пальцы так похудели, что мои сокровища соскакивали на постель.
— Эй, Петра! Петра! Ты тут?
Шепот мальчишки Дита. И как он вообще сюда проскользнул.
— Ш! Тебе тут нельзя! — хриплю я.
— Да я вот… Посмотреть, как ты. Тут тебе ребята передавали…
Только сейчас я замечаю, что у него в руках куча всяких гостинцев.
— Ты кушай, пожалуйста. Землянику я собирал, молоко сам доил. Представляешь, Дурька меня хвостом — и по мордасам! Ну, я утерся, домой пришел. А там мамка в смех. Весь, говорит, в навозе.
Дит обиженно шмыгнул веснушчатым носом.
Я сдерживаюсь, чтобы не хихикнуть. Дитка — славный мальчик, не хочется его обижать.
— А это Маритка сделала.
В ручонках Дита сверкнуло медью.
Браслетик — тоненький, с черными камушками. Красивый.
Я протягиваю запястье — с него, наверное, не соскользнет. Прохладный металл обхватывает руку, и мне еще холоднее, но все же это очень приятно.
— Спасибо, — шепчу ему, но он машет рукой, просит, чтобы молчала.
— Ты выздоравливай только, Петра, слышишь? Нам тут без тебя очень плохо будет.
Мальчишка погладил пальчиками простыню, опустил голову.
— Ладно, — шепчу я.
Я устала.
