В теплый летний день я утопала в радостной независимости от будней. Настолько давно не чувствовала я природу так близко. Вдруг — странный тревожный звук заставил меня вздрогнуть, и мое внимание переключилось на забытую деталь: девочка шестилетнего возраста сидела спокойно, покачиваясь, словно в ожидании чего-то важного....
Смотрел на меня омутами глаз, в которые меня утягивало, словно в смертельный водоворот. Но я не должна была идти на поводу своих чувств! Я должна была сопротивляться!
— Я хочу уехать. И у тебя есть только два пути, — прошептала из последних сил.
Муж всё же сделал шаг назад, оставляя мне совсем не то, чего я хотела. Желала почувствовать свободу, а ощутила пустоту и одиночество. Но знала твёрдо — если сейчас поддамся, я просто себе этого не прощу.
— Какие? — приглушённо спросил Ледов."
"— Или ты меня отпускаешь… и я, возможно, когда-нибудь вернусь.
Мы стояли друг напротив друга. Постепенно надсадное дыхание стало утихать. Взгляд Глеба — словно подёрнулся ледяной дымкой. Муж с силой сжал челюсти, на скулах заиграли желваки.
— Хорошо, Алёна. Будь по-твоему, — кивнул он, закладывая руки в карманы брюк. — Тебе будет удобно, если через пару часов я лично довезу тебя до дома родителей?
Я прикусила нижнюю губу, чтобы не запротестовать и не сказать, что доберусь сама.
— Удобно. Я пойду соберусь.
— Хорошо.
Но я почему-то осталась. Ненадолго. На несколько секунд. В голове метались хаотичные мысли — верно ли поступаю? Не стоит ли просто взять паузу и попросить оставить меня в покое без каких-то кардинальных решений?
Хотя, выбор был сделан, не так ли?
— Через два часа я спущусь в гостиную, — сказала я Глебу, после чего пошла к выходу из столовой уверенным, как мне казалось самой, шагом.
33
Дни потянулись бесконечной вереницей. Первая болезненная эйфория, приправленная лживым ощущением, что я наконец получила свободу, исчезла, а ей на смену пришла странная апатия.
И вроде бы родители делали всё, чтобы я чувствовала себя комфортно, но порой мне казалось, что я задыхаюсь. От чувства того, что мне сдавило тисками грудь. От невозможности глотнуть кислорода полными лёгкими. И от щемящего ощущения, что я что-то сделала не так.
Ледов за это время позвонил дважды, причём не мне, а моему отцу. Я не знала, что кроется за этим — настоящее беспокойство, или же потребность всё контролировать, но мне его звонки не приносили ничего, кроме приглушённой боли. Как бы необъяснимо это ни было.
— Лён, когда ты перевезёшь остальные вещи? — спросила меня мама, когда я сидела в гостиной и бездумно щёлкала пультом в скачке по каналам.
— Остальные вещи? — не сразу поняла суть вопроса.
— Да.
