В дни последних дней Влада, солнце словно жестоко отмечало его присутствие, ярко светило. За спиной тишину разрывала лишь мелкая техническая чистота ворот колонии №8. Выстроились нагло девять машин — и поперек дороги, и на аккуратных тротуарах. Это было знакомое, но теперь еще более отчужденное зрелище: люди приехали за своим днем....
Он снова повернул голову к Спасскому и, усмехнувшись, произнес, — Вано, а может мы Светланку того? Сами испробуем? Ты глянь, какая роковая бабенка… Так и хуярит от нее людьми, что несут просто лютый пиздец в мою жизнь. Надо искоренить корень зла.
— Что? — немеющими губами спросила я, во все глаза глядя на улыбающегося мне Влада."
"— Твоя сестра, Полечка, последняя шалава. И это я не оскорбляю, это я факт констатирую. А ты дура, которую имели. Причем все. Некоторые вот даже буквально. — Сплюнул на пол, почти в середину между нами и пригубил текилу, поморщившись и не отводя от меня взгляда.
— Это бред… — не поняла, почему рассмеялась. Колени подогнулись, едва успела взять упор спиной на стену и выпрямиться, с абсолютным неверием глядя в лицо Влада.
— Это, Полечка, не бред, это твоя шалава сестра и семейка Ерохиных. Это то, с чего начался такой замут, что мы все чуть не сели. А стартовало с того что Ерохины шлюху не поделили. — Он ухмыльнулся, выделив это слово, и снова сделал глоток. — Точнее сынок на папашу клыки навострил и получил за это пиздюлей. У них же как у зверей, кто вожак тот и самку выбирает, остальные перечить не должны. Марка лишили бабок и продержался он около месяца. Не привык по средствам жить, а к нам лезть поздновато, мы уже давно повязаны и далеко ушли.
