В дни последних дней Влада, солнце словно жестоко отмечало его присутствие, ярко светило. За спиной тишину разрывала лишь мелкая техническая чистота ворот колонии №8. Выстроились нагло девять машин — и поперек дороги, и на аккуратных тротуарах. Это было знакомое, но теперь еще более отчужденное зрелище: люди приехали за своим днем....
Высокого посыла, что ему нельзя касаться меня потому что он любил и даже не смотря на то, что я его предала он весь такой по ванильной хуйне прется, или то, что я женского пола и он не может поднять на меня руку и тому подобному ублюдскому высеру.
Нет.
Это был приговор. Определение в касту.
По его законам страт. По законам тех, кто не имел права прикасаться. К таким как я. Низким. Продажным. Тварям. Которых пользуют.
Тело повело в сторону. Захотелось ударить, закричать, взреветь. Испуганно и протестующе.
Его неверный шаг назад, не отпуская взглядом мое кривящееся от боли, понимания и принятие лицо. Второй его шаг тверже. Третий ровный. Присел на край стола. С трудом перевел взгляд на Ваню, звериное движение кивком в сторону бара.
Спасский идет быстро и напряженно. Текила откупорена и подана в пальцы Влада. Его кисть перебинтована, его зашивали два дня назад. Но бинт обагрился — швы разошлись. Он бил правой рукой. Той, что резал. Той, что я зажимала.
Кровь упруго по коже предплечья и впитывалась в черный кашемир засученного рукава, когда он, прикрыв глаза, поднес бутылку к губам и пригубил. Жадно. Стремясь убиться. Только тщетно.
Бутылка со стуком на столешницу, взгляд в пол. Длительные секунды, крадущие у меня годы жизни.
Держалась — стояла на ватных ногах. Смотрела. Жрала. Сдыхала. Но метку не утирала.
— Ерохинская, значит. — Выцежено сквозь зубы, взгляд мне в глаза. Там нет ненависти. Только презрение и отвращение.
— Не за деньги. — Мой голос слабый. Сломанный. Как и сама. — Моя сестра дура, у него в любовницах ходит. Сама не отстанет. Он сказал, что все будет кончено, если я достану компромат на тебя. Достала, но не сдала.
Он на мгновение прикрыл. Ресницы дрожат. Бледен. Дыхание еще чуть учащено. Приоткрывает глаза и, глядя в сторону и вниз задает совершенно неожиданный для меня вопрос:
— Как зовут твою сестру?
— Света.
— Полностью, блядь.
Сглотнув назвала ее имя.
— Как звали бабу Марка? — Краткий взгляд в сторону напряженного Спасского, глядящего на меня в неверии и ужасе.
— Так же. — Вано прикрыл ладонью глаза и убито покачал головой, падая в кресло.
— Межекова… ты в такую жопу угодила, малыш. — Влад тихо пугающе рассмеялся и нежно мне улыбнулся, но я отчетливо поняла, какой пиздец скрыт за этой улыбкой.
