В дни последних дней Влада, солнце словно жестоко отмечало его присутствие, ярко светило. За спиной тишину разрывала лишь мелкая техническая чистота ворот колонии №8. Выстроились нагло девять машин — и поперек дороги, и на аккуратных тротуарах. Это было знакомое, но теперь еще более отчужденное зрелище: люди приехали за своим днем....
Начал шантажировать, что сдаст мусорам и я и еще тринадцать человек садимся на пять лет, еще у девятерых не срок, но тоже взрывной волной хорошо зацепит, так сказать… либо мы пускаем его папашку в бизнес и фактически работаем на их ебанутую семейку, а я там вообще типа по первому требованию на коленки бахаюсь, смотрю в рот и делаю откаты что без штанов остаться можно. Мы его опять на хуй послали и все переиграли. Переиграли так, что все три мои шараги ни с кем не контачили, никто там больше не участвовал и я все только в одну харю качнул.
Я прикрыла рот ладонью, сдерживая рвотный позыв. Кое-как доплелась до дивана и рухнула на него, чувствуя, что еще немного и сердце просто не выдержит. Руки ледяные. Слабая дрожь. Хаос. В теле. В душе. В разуме. Горячий, бездумный, беспощадный. Подняла взгляд на него. Слабо оскалился, глотнул текилы, и презрение в его глазах стало еще более насыщенным. Он улыбнулся уголком губ, достал сигареты и подкурил, протяжно выдыхая дым и стряхивая его на паркет.
— Но папашка и сыночек решили и из этого выгоду извлечь. Я думал, что я Марка собственноручно казню, но он справился сам — инсценировал свое повешение с запиской, купленными медиками, пышными похоронами и прочими атрибутами. Для чего? Для того чтобы мне еще инкриминировали доведение его до самоубийства. Там, в его «предсмертной» записке столько всего было — закачаешься. И я бы сел уже не на три года, а минимум на десять, и за это время, разумеется, он бы с папашкой бизнес либо развалили, либо людей моих переманили.
