Тени Ватикана плещутся в окна старой княгини. Под развязавшимися завязками маски Тонечка ловит дрожь и таинственность каждого нового выреза, когда она распутывает свои кудрявые шелковые волосы. Вокруг – мир монастырских стен и величественного храмового свода, а на самой поверхности – непостижимая сладость секретной истории в стенах этого строгого места....
"
"Это было выше ее сил – еще и фиалки, боже мой!
– Спасибо, – пробормотала она, с трудом проглотив огурец.
– Ну, я же должен как-то начинать за тобой ухаживать.
Тут он увидел стол с угощениями, замолчал, а потом засмеялся.
– Это все Тонечка, – хвастливо сказала Саша и поставила букетик в кружку. Это было очень красиво – фиалки в кружке. – Она сказала: не сидеть же впроголодь!
Федор взял хлеб с салом и стал энергично жевать.
– Я ее спросил: в вашем окружении исключительно интересные и приятные люди? И она мне ответила – да.
– Она такая, – сказала Саша. – И Родион у нее чудесный. Он помог мне вытащить кровать. Я все вышвырнула из дома. Нам не на чем будет спать.
– Ниео, – Федор с набитым ртом сказал «ничего». – Купим новую.
Прожевал и добавил:
– На самом деле я никакой не отшельник, Саш. Просто я живу, как мне удобно. Сейчас удобно жить здесь. Но мы можем жить вместе в моей квартире на Пироговке.
– Я понима-а-аю, – протянула Саша. – Я давно догадалась, что ты не отшельник! По твоей жилетке.
– Что это значит?
– Такие жилетки не носят отшельники, – объяснила она. – Такие носят столичные франты! И еще очки!..
Он снял с носа очки и осмотрел со всех сторон.
– Модные, – подсказала Саша.
– Мне друг Миша делает. Он офтальмолог.
– Какие у тебя друзья! – Саша засмеялась. – Дарят тебе леса и реки, делают очки. А с министрами ты не дружишь?
Он подумал немного и признался:
– Дружу. С одним мы вместе в университете учились. Он, правда, сейчас вице-премьер. Это считается?
Саша торжественно кивнула.
Он посмотрел на нее, поколебался и все же спросил:
– Мы поедем в Дождев? Или ты можешь остаться? В той комнате вполне приличный диван…
Саша бросила нож, которым собиралась отрезать еще хлеба и грудинки, повернулась и бросилась ему на шею.
– На самом деле я приехала, чтоб остаться, – сказала она ему в ухо. – Тем более в моем доме больше нет кроватей.
Александр Герман чувствовал себя Николаем Ростовым, приехавшим в Москву с полей славных сражений.
Он сидел за столом, семья помещалась по правую и по левую руку.
Все являлось само собой.
Жена, сын и собака преданно смотрели на него, виляли хвостами и переминались с лапы на лапу, готовые мчаться во всех направлениях.
В конце концов он взмолился:
– Да не смотрите вы на меня так! Я подавлюсь.
