Вместе с жуткой тошнотой и постоянным звоном в голове ты ощущаешь себя наедине с миром за закрытыми глазами. Лёгкость, мягкость подушек — знаки спокойствия или безысходности? Всё вокруг кажется тихим и неподвижным, словно замороженным в вечной ночь, а звуки извне мелкие и невнятные....
Те двое, которые вели к молу, были высокими и широкими, двустворчатыми, оббитыми железом. Охраняли каждые по дюжине солдат. Остальные семь ворот поменьше, телега с трудом проедет, причем двое были закрыты. Для швартовки на моле были приделаны железные кольца толщиной в руку взрослого мужчины и диаметром с полметра — мальчишки свободно пролезали. Они поглядели на наше судно, обменялись пренебрежительными репликами и побежали на дальний от нас конец мола, где стоял уменьшенный вариант моей последней добычи в предыдущую эпоху.
Первым на судно прибыл таможенник — мужчина лет двадцати семи, но уже толще, чем Мусад Арнаутриомами. Он приехал на двуколке с большими колесами, запряженной одногорбым верблюдом, которой управлял худой старик в серой войлочной шапке с обвислыми полями, отчего напоминала колокол. На таможеннике были белая чалма с золотой заколкой в виде цветка, темно-красный шелковый халат, подпоясанный черным кушаком, темно-красные шаровары и плетеные кожаные темно-коричневые шлепанцы с немного загнутыми вверх носаками.
Еще две такие двуколки, запряженные верблюдами, стояли в тени у городской стены. Мусад Арнаутриомами помахал призывно рукой, и хозяин одной из них, обладатель такой же войлочной шляпы, похожей на колокол, быстро подъехал к нам.
— Поедешь со мной в баню, гяур? — спросил меня грек.
За время пересечения Черного моря я заверил его, что в Каффе мне делать нечего, мусульманином в ней становиться не буду, потерплю в неволе до Стамбула, но не дальше.
— Конечно, поеду, — согласился я.
Заметил, что неряхи очень любят ходить в баню. Как грешники на исповедь по большим праздникам. При этом даже неряхи-мусульмане невысокого мнения о чистоплотности нерях-франков. На это у них есть веские причины.
