Аватар Ивана Кочуева в Аду не был сердитым солдатом или монахом-проповедником — он стоял в легкомысленной, почти праздничной атмосфере. Не казачьи марши и не трепетные псалмы звучали у него над ушами, а шуточное дыхание веселья и беззаботности.
Да-да! Именно она, та самая Рахиль Файнзильберминц, отважная и решительная еврейка, никогда не сдающаяся и умеющая прямо смотреть в глаза всему: страху, предательству, смерти…
— Ваня, Ванечка, простите меня и помяните, когда на сто грамм доберётесь до водки, — тихо, почти беззвучно, одними губами (а потому без сюсюканья) бормотала она себе под нос, когда дурно пахнущий маньяк тащил её под мышкой по длинному тёмному коридору… — А ведь я жила на земле и не ценила восхода солнца. Меня определили в Золотой Иерусалим на небесах — так я оттуда сбежала.
Громадный мужчина остановился. Повернул бритую голову, к чему-то принюхался, удовлетворённо заурчал и прибавил скорость. Пару минут спустя он толкнул коленом едва различимую дверь и шагнул в совсем уж непроницаемую мглу. Рахиль почувствовала, как её грубо бросили спиной на что-то плоское, вроде стола или жертвенного камня, её руки и ноги были мгновенно затянуты заранее приготовленными верёвками.
— Моя девочка, — хрипло протянул похититель, впервые произнеся нечто членораздельное.
Юная еврейка бегло огляделась по сторонам и спокойно закрыла глаза — её самые худшие подозрения оправдывались сверх меры.
Это был старый склеп с большим каменным саркофагом посередине, на стенах рельефные изображения демонов и бесов, потолок закоптелый до крайности, а сам воздух пахнет какой-то тёплой затхлостью и… болью.
— Моя… хорошая-а… моя… — Негодяй, тяжело дыша, опустил руку в карман, вытаскивая тяжёлый нож с широким тусклым лезвием.
Мысли бывшей израильской военнослужащей были очень далеко. Она даже не вздрогнула, когда жадная потная ладонь нетерпеливо облапала её грудь, а гнилостное дыхание ударило в ноздри.
— Тойко тронь её! — Звенящий от ярости голос Ивана Кочуева раздался так близко, что одна из свечей потухла.
— Нас твое, и мы пойны плохо сдейживаемого гнева! — почти с той же степенью накала добавил тонкий голос гордого Миллавеллора.
