Иван Кочуев шёл по вечернему городу, портупея игриво скрипела под каждым шагом. Его новенькая форма и радостное настроение создавали атмосферу праздника в сердце тихого казачьего ансамбля «Бударочки», передающейся из поколения в поколение.
– Хорошо?! Ой, ну конечно да, я вас умоляю! Как это по-благородному, по-великодушному, по-казацкому… Он дал слово, а расплачиваться за проценты будет вечно крайнее еврейское меньшинство… Идите в задницу, Ваня! Стойте, я с вами!
– Куда? – уточнил подъесаул.
– Таки не туда, куда вы только что вскочили, – устало огрызнулась Рахиль и, убедившись, что последнее слово в очередной раз осталось за ней, заняла своё место в арьергарде. – Скока топать до замка?
– Часа два-три, – прикинул седой авантюрист и вновь повёл друзей тайными, едва заметными лесными тропами навстречу очередным «испытаниям духа»…
Шли молча, каждый погруженный в свои собственные мысли.
Иван скорее думал о том, что в пребывании казаком есть некая, вполне осязаемая, прелесть – то есть поразительное чувство внутренней свободы действий и необременительности поступков.
"Рахиль, в свою очередь, пыталась проникнуться глубиной философии восточных мудрецов, вечно цитируемых остроухим эльфом.
Отдыхали на поляне, у ручейка, когда вымотались уже окончательно, а искомый замок так и не поспешил найтись. Хотя обкуренный проводник был уверен, что заблудиться они не могли, потому как у него чисто эльфийское, врождённое чувство направления, а ориентироваться по мху на деревьях любой дурак может.
За отдыхом тоже особо много не разговаривали. Рахиль лишь предупредила Ивана о недопустимости снятия сапог, дабы дать передых портянкам.
