Матвей Роговцев уселся на заброшенной лавке возле древнего дерева, вокруг него стелилась грязная рябь старых пивных бутылок. Временами его тревожили тени ветвей, которые словно крадучись проникали за закрытые глаза, будто хотят сказать что-то важное. Это место казалось симбиозом прошлого и настоящего — стараясь не замечать, но всегда напоминающее о том, кто он есть на самом деле....
Нажимая на кнопку звонка, Надя, глядя на свою дрожащую руку, пыталась успокоиться.
– Привет! – Зотов, в спортивном костюме, но почему-то в ботинках, наклонился к ней, чтобы, как обычно, получить традиционный поцелуй в щеку.
– Ты почему в ботинках? – вместо ответного приветствия спросила она.
– А! Мусор выносил.
От этого простого действа, от его домашнего, небритого вида, от его какой-то незнакомой будничности она чуть не расплакалась. Ей стало его одновременно и жалко и обидно за себя, за такую ему чужую.
– Что Роговцев?
– Надь, спит он.
– Да ладно! На самом деле я пришла к тебе. Давай, Леша, поговорим один раз.
– Давай поговорим, – Зотов немного растерялся.
– Согрей чаю, что ли. Есть чай у тебя?
– Конечно, я сейчас, – Зотов повесил пальто Надежды на вешалку и, быстро переобувшись в тапочки, направился в сторону кухни.
– И что, нравится тебе одному?
– Не жалуюсь, – начало разговора его насторожило.
– Ты бы хоть меня позвал, я бы вымыла тут все.
– Я и сам не без рук. Надь, ты о чем сейчас? Или это так, предисловие?
– Роговцев теперь, если начал пить, не остановится. А у меня сил нет с ним бороться. Были, были, а теперь вот нет. И Лилька расстроится!
– Поговори с ней, может быть, она сможет на него повлиять.
– У нее своя жизнь, Леша. Она ребенка ждет. Что я к ней со своими проблемами полезу.
– Я тебе могу чем-нибудь помочь?
– Можешь, Зотов. Только вот сейчас не говори, что ты ничего не замечал!
– Ты о чем?
– Я о тебе, Леша. О тебе и о себе.
Зотов совсем растерялся. Боясь до конца поверить в то, о чем подумал, он открыто посмотрел на Надежду.
– Надя, давай просто прекратим этот разговор.
– Ты жесток.
– Нет. Еще не поздно оставить все как есть."
"– Как есть уже не будет. Ты что, не понимаешь? Я видеть больше не могу Роговцева! Я не хочу с ним жить, не хочу с ним спать, не хочу с ним вместе растить нашего внука.
– Но, боюсь, я тебе его заменить не смогу.
– Не захочешь, ты это пытаешься сказать?
«Что за черт! Комедия положения. Или трагедия? И какие слова я должен сейчас произнести по сценарию?» – в нем уже просыпалось раздражение. Он вдруг не к месту вспомнил Арину, ее покрасневшие щеки, ее смущение, ее неумение сказать ему «люблю». Она не могла вот так, открыто. И это его умиляло до слез.
