В детстве я провел последние дни перед отправкой в тюрьму своего друга-бывшего напарника по миссии, пока мы вместе проходили время в скромном доме моего дяди. Теперь его ждет исправительный дом на западе страны, и лишь несколько часов до этого момента — как прекрасная четверка, оставшаяся навеки в памяти....
Выезжал на машине из Монклера и катил в «Марриотт». Это повторялось столько раз, что в отеле я чувствовал себя как дома; служащие называли меня по имени, я проходил прямо на кухню и заказывал все, что хотел. Поднимался на восьмой этаж, стучался в дверь его номера, и он открывал — унылый, помятый, в неглаженой рубашке. В номере фоном бормотал телевизор. Он здоровался со мной так, словно я вернулся с соседней улицы. Я не обращал на это никакого внимания. В конце концов он прижимал меня к себе и шептал:
— Марки, милый мой Марки! Как я рад тебя видеть.
— Как дела, дядя Сол?
Нередко я задавал этот вопрос в надежде вновь увидеть его непобедимым, смеющимся над любыми невзгодами, как во времена нашей утраченной юности. Пусть он скажет, что все прекрасно. Но он качал головой и отвечал:
— Это какой-то кошмар, Маркус. Кошмарный сон.
Потом садился на кровать и брал телефон, позвонить на ресепшн.
— Ты на сколько приехал? — спрашивал он.
— На сколько скажешь.
Я слышал, как администраторша снимала трубку, и дядя Сол говорил:
— Приехал мой племянник, мне нужен еще один номер, пожалуйста.
Потом оборачивался ко мне:
— Только до конца выходных. Тебе надо писать, это важно.
Я никак не мог понять, почему он не возвращается домой.
А потом, в начале лета, решив побродить по Оук-Парку в поисках вдохновения, я с ужасом увидел перед домом Балтиморов фургон, перевозивший вещи. Туда вселялось другое семейство. Муж руководил двумя здоровенными грузчиками, тащившими какую-то доску.
— Снимаете? — спросил я.
— Купил, — ответил он.
Я немедленно вернулся в «Марриотт».
— Ты продал дом в Оук-Парке?
Он печально посмотрел на меня:
— Ничего я не продавал, Марки.
— Но туда въезжает какое-то семейство, и они говорят, что купили дом.
Он повторил:
— Я ничего не продавал. Банк наложил на дом арест.
Я был совершенно оглоушен.
— А мебель?
— Я все вывез, Марки.
До кучи он сообщил, что сейчас продает дом в Хэмптонах, чтобы было на что жить, а скоро избавится и от «Буэнависты».
— Ты уезжаешь из Балтимора?
— Мне здесь нечего больше делать.
От былого величия Гольдманов-из-Балтимора скоро не останется ничего. Моим единственным ответом жизни была моя книга.
Только в книгахВсе можно стереть,Все можно забыть.Все можно простить.Все можно восстановить.Сидя в своем кабинете в Монклере, я мог вечно воскрешать счастье Балтиморов.
