В тяжёлой битве дождя и ветра, стену обкатывали хлопья капель, как бы отражаясь в стеклах. Шелестов сидел в кресле, прислушиваясь к пилотской рубке, где мотор гудел и фюзеляж дрожал. Перед ним, над головой Буторина — виднелись его стриженые волосы под ежиком.
Стрельба была одиночная и очередями. Странная какая-то стрельба. Снова взрыв, крики людей, рев моторов. В поселке заводили машины. Когда амфибия подлетела к мосту, с переднего сиденья поднялся человек и стал озираться по сторонам. И только тогда я узнал Сосновского в накинутом на плечи клеенчатом немецком армейском плаще.
– Быстро на заднее сиденье! – крикнул Сосновский, включая передачу, и машина рванула с места, переезжая через мост. – Там немецкая форма, но ты пока не надевай, – не оборачиваясь, через плечо крикнул Сосновский.
Пашкевич сидел на переднем сиденье, вцепившись руками в приборную панель и все время подскакивая на кочках. Он часто оборачивался и косился на тюк со своими скрипками. Я тоже несколько раз оборачивался и видел свет автомобильных фар. Правда, было непонятно: это погоня за нами или немцы совершают какие-то другие телодвижения. Огонь горел ярко, столбы огня поднимались до неба, и там все время что-то взрывалось и стреляло.
– Давай вон туда поднимемся и встанем. Надо осмотреться!
Сосновский повернул руль, и наша амфибия послушно полезла в гору. Заехав за крайние деревья, Михаил выключил двигатель, взял с заднего сиденья бинокль и предложил:
– Пошли осмотримся, что у нас на горизонте. А вы посидите пока, Алексей Адамович.
Мы отошли от машины метров на двадцать к самой опушке. На востоке все так же громыхало и вспыхивало. На западе огонь становился ниже и прекратились стрельба и взрывы. Я посмотрел на Сосновского. Он усмехнулся и стал рассказывать:
– Заскочили в дом Фрида, а того часового, которого я оглушил, уже нет. Значит, побежал докладывать и сейчас поднимут караул в ружье. Риттер занервничал, но я его как мог успокаивал. Захватил два комплекта обмундирования Фрида из его шкафа, видать, его тут ждали и все ему приготовили.
