Осень 1583 года на Ямале. Где-то за густыми лесами горит золотистый огонь бога войны — алхимического идола. Кровавые шествия чередуются с молчаливыми дождями, а холодный ветер несет сладковатый запах пороха и масла. Это место, где крест и порох жгут леса и люди, создавая живописные картинки на фоне бесконечных северных просторов....
Скажем ему, что память о подвиге Христовом хранится в душах наших и его самоотречение во славу ближних есть нам всем пример в деяниях земных, коему следовать все мы стремимся и станем следовать в меру слабых сил своих человеческих…
Казаки и их спутницы стали подниматься на колени, крестясь и кланяясь, – и уже очень давно ватага не возносила своих молитв с подобным воодушевлением.
– У любого бога есть свои обряды, пробуждающие сокровенные силы и дарующие власть, – прошептала злобная Нине-пухуця.
– Зачем тебе это? – не поняла Митаюки. – Разве ты не сильнейшая среди шаманок?
– Моя мудрость ведома и другим шаманам. Колдовство русского пастыря неведомо в землях сир-тя никому. Если я смогу постичь ее и сложить со своей мудростью, под этим солнцем не найдется никого, способного передо мной устоять!
Казачка Елена тихо причмокнула губами и стала осторожно пробираться вперед, поближе к несчастному священнику.
– Верховная шаманка всех земель… – одними губами прошептала Митаюки-нэ.
Обещание Нине-пухуця было завораживающим, невероятным… Но правдоподобным. Если исчезнут все самые сильные колдуны и их великие роды, то верховной шаманкой возможно стать просто знающей и просто умелой… И успевшей найти себе прочное место в новом мире.
Однако служительница смерти была известна среди сир-тя не только своей злобой и коварством, но и лживостью, а потому ближайшие дни Митаюки посвятила не пустым мечтаниям, а изготовлению защитного амулета, спасающего своего владельца от порчи и сглаза, от навета и страха, от чужой воли и лживых мороков.
Вырезав из выброшенной казаками толстой грудной кожи волчатника солнечный круг, она все свободное время посвящала тому, что калила в углях остроконечный голыш, а потом, читая заговоры, чертила им на амулете священные руны, оные чары впитывающие и закрепляющие.
Для пробуждения оберега требовалась кровь – но Митаюки добыла ее без особого труда, когда один из вернувшихся дозоров пригнал к лагерю беглецов упитанного цветастого спинокрыла – летать не умеющего, однако нарастившего на хребтине три десятка тонких и широких пластин, чем-то похожих на стрекозиные.
