Осень 1583 года на Ямале. Где-то за густыми лесами горит золотистый огонь бога войны — алхимического идола. Кровавые шествия чередуются с молчаливыми дождями, а холодный ветер несет сладковатый запах пороха и масла. Это место, где крест и порох жгут леса и люди, создавая живописные картинки на фоне бесконечных северных просторов....
Казаки привыкли восстанавливать прореженный строй под ливнем пуль и картечи, не то что под ударами камней, и потому, даже потеряв полтора десятка своих, копейщики все равно ударили слаженно и крепко:
– Ур-ра-а!!!
Менквы ловко хватали наконечники копий руками, задирали их вверх, пытались вырвать, но второй ряд вонзил свое оружие в грудь тем, чьи руки оказались заняты рогатинами первого ряда, выдернул, ударил снова в свежих, кто оказался на месте павших, – и далеко не все менквы успели отреагировать, а иных добили те, что освободили рогатины из рук убитых врагов.
Матвей Серьга лишился копья в первой же сшибке – ударил жирную самку в живот столь удачно, что вогнал рогатину на всю длину наконечника, даже упоры ушли изрядно в тело.
Менква со сломанной челюстью перед ним выл от боли и качался, не нападая сам и мешая нападать на Матвея другим, а потому казак мог успешно помогать товарищам. Однако везение продлилось недолго – раненого опрокинули свои же, рычащая зверолюдина полезла через упавшую. Серьга рубанул ее из-за головы, вогнав оружие в череп по самый обух и… И не смог выдернуть назад.
– Да ёкарный бабай бога душу в качель… – Казак отпустил топорище, выхватил саблю, тут же резанул под кисть протянутую лапу, уколол широкую грудь, засаживая клинок почти на фут в глубину, выдернул, рубанул другого под основание головы: – Гуляй, казачки! С нами бог, и кто против нас?!
Маюни в первой сшибке не побывал – у него и рогатины-то не имелось. Когда казаки приняли людоедов на копья, он просто стоял позади, зло сжимая нож в правой руке.
