В уездном городе Успенск в далеком 1875 году, наступает таинственный шепот времени и грустные тенденции. Купец Афиноген Порфирьевич Беловодов несёт с собой печаль века и мудрость веков. Разгадывать загадки судьбы — его жизнь, словно манит в невиданные звёзды.
"
"Женщина хотела что-то ответить, но староста шевельнул бровью, и она боком юркнула за печь, только юбки взвились.
От наливки Платон Александрович отказался:
— Спасибо вам за хлеб-соль, но надо и честь знать. Я сюда не пировать послан. Пойду пройдусь по селу, поспрашиваю стариков, может, кто помнит Афиногена Беловодова или его отца, Порфирия Спиридоновича.
— Да зачем же вам утруждаться, Платон Александрович, — заюлил староста. — Я уже послал сноху баньку истопить. С дороги грех не попариться. А насчёт Беловодовых не беспокойтесь.
Он у меня куда как сообразительный. Летом реальное училище закончил! — Гордость в голосе старосты плеснула через край.
Уговоры старосты показались Платону Александровичу слишком подозрительными, и он решительно встал со словами:
— Благодарю, но всё же позвольте откланяться. Я человек подневольный и обязан лично выполнить поручение. Марфа Афиногеновна — хозяйка строгая, и мне перед ней ответ надобно держать.
Деревенский воздух пах дымом из труб, навозом и свежескошенной травой с ближнего луга. По обеим сторонам дороги теснились избы и избёнки, крытые дранкой. У справных хозяев срубы стояли на высоких подклетях и смотрели на мир тусклыми северными оконцами с резными кокошниками. Избёнки поплоше сиротливо жались к земле, словно мечтая стать ещё незаметнее для недоброго глаза.
Как показывал серебряный брегет с резной крышкой, время подходило к пяти часам вечера. То и дело из калиток в заборах выходили бабы и девки с хворостинами в руках и поворачивали в направлении околицы.
Беловодовы… Кто-то из них обязательно должен принадлежать Беловодовым. Староста сказал — полсела. Мысли мельничными крыльями вращались в голове, вытесняя мысли о ещё не найденном ночлеге. Ерунда — кто-нибудь да пригреет. Староста ему предлагал, но у него почему-то не хотелось.
Платон Александрович остановился передохнуть и стал наблюдать, как толпа баб заволновалась, зашевелилась, и по околице прокатился мощный топот сотен копыт и призывное коровье мычание.
С высоты своего роста Куделин увидел шевелящееся море коровьих спин: чёрных, рыжих, пёстрых. Стадо шло кучно, могуче, широко, будя в душе детскую боязнь коров и воспоминания о противно тёплом молоке, что заставляла пить матушка.
