Анна проснулась, но еще долго не могла очнуться. Гул впереди и за окном пробуждал ее страхи: это был не поезд мужа, а предвестник чего-то невиданного и критического для всего их быта. Сердце рвались ужасами будущего, который мог перевернуть жизнь этой немецкой матери двоих детей в одно мгновение....
Коган со всего размаха ударил немца пустым автоматом по голове, но тот закрылся руками. Выхватив из-за голенища сапога нож, переданный ему ночью Сосновским, Борис тут же вогнал его немцу под ребра, оттолкнул его и бросился за оружием, и в этот момент ему прямо в лицо полыхнула автоматная очередь. Оперативник попытался отскочить, но пули были быстрее. Он почувствовал на языке горечь от сгоревшего пороха, а руку выше локтя обожгло огнем.
Буторин развернулся всем телом на площади, выискивая среди тел немцев друга. Коган сидел у дерева, прижавшись к нему боком и опираясь одной рукой о землю.
– Боря, ты живой! А все думали, что ты погиб, что тебя немцы схватили, что тебя убили. Куда вы делись, вы на связь не выходили, думали, погибли! Черт, живой, ничего тебе не делается!
– Делается, Витя, еще как делается, – тихо ответил Коган и попытался улыбнуться.
– Это все ерунда, – горячо стал говорить Буторин, стягивая с плеча друга пиджак и разрывая рукав рубашки.
– Еврейской крови, Витя, – усмехнулся Коган.
– Она вся одного цвета – что русская, что еврейская, – затягивая жгут, отмахнулся Буторин. – Тебе ли не знать.
Перевязав друга, Буторин обернулся и посмотрел на поле боя. Партизаны Окунева собирали оружие и оттаскивали в сторону убитых, двое или трое немцев были еще живы, и их перевязывали.
Опираясь на руку Буторина, Коган подошел к немке и со стоном опустился рядом. Он положил свою руку на руку женщины и попытался заглянуть ей в глаза, та перевела невидящий взгляд на русского, нахмурилась, узнавая, а потом из ее глаз потекли слезы.
– Все закончилось, фрау Анна, – сказал Сосновский по-немецки. – Теперь все закончилось. Красная армия уже ушла на запад, и мы теперь в тылу. Нет войны, нет здесь фронта.
– Уже ничего нет, – тихо ответила женщина.
– Как это ничего нет? – возмутился Сосновский. И указал рукой на женщин, детей, которые обнимали партизан.
