Анна проснулась, но еще долго не могла очнуться. Гул впереди и за окном пробуждал ее страхи: это был не поезд мужа, а предвестник чего-то невиданного и критического для всего их быта. Сердце рвались ужасами будущего, который мог перевернуть жизнь этой немецкой матери двоих детей в одно мгновение....
Мужчины подхватывали детишек на руки, кружили их, смеялись. – Есть жизнь! Вы только посмотрите, Анна, это жизнь, это будущее, новое будущее и новая жизнь. У вас дети, они живы! А значит, будем жить и мы все.
– Меня никогда не простят ваши люди, ваши женщины… Мой муж и Гитлер слишком много сделали вам зла. Немцы стали вам ненавистны. Вы никогда нас не простите, и нам никогда не замолить наших грехов.
– Вот у них, – Сосновский ткнул пальцем в детей Анны, – нет никаких грехов.
Анна смотрела на русских и не понимала. Как можно так говорить ей, немецкой женщине, жене гестаповца? Они же должны ненавидеть ее, гореть желанием убить и ее, и детей, и всех немцев, а они… перевязывают раненых… вон, одному солдату с перевязанной головой партизан протянул фляжку и дал пить.
К немке подошла Марфа Ивановна и присела рядом. Она стала что-то говорить по-русски, но Анна, не понимая слов, ощущала, что ей говорят добрые слова.
– Знаете что, ребята, – раздался голос Шелестова, который стоял рядом и слушал весь этот разговор. – Вы объясните этой фрау, что ей сейчас лучше всего отправиться в тыл и устроиться работать санитаркой в детский госпиталь. Будет ухаживать за детьми. Это и искупление, и вера в будущее, надежда на будущее.
"– А вот и мои разведчики, – вдруг улыбнулся Коган и поднял руку, увидев двух подростков с черным портфелем в руках. – Эй, герои! Прохор, Митяй, идите сюда. Ты гляди, справились же, сумели! Сохранили портфельчик!
– М-да, – улыбнулся Шелестов. – Ну вот и закончилась наша операция. И эти мальчишки – тоже дети войны!"
