В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Раскрывшийся печной огонь стал открытым костром. По стенам бегали отблески.
Три человека ходили, хрустя осколками керамики и стекла, давили разбросанные уголья. Головешки бросали в костер.
– Нашо было рушить печи? – спросил Глумский. Он нагнулся, поднял лом. – Под печами чего-то искали. Долбили. А?
Он посмотрел на лейтенанта, ожидая разъяснений. Крикнул:
– Кто у печей дежурил? Живой?
Появился, робко ежась, в штукатурке и пепле, младший Голендуха:
– Ой-йо-йо-йой…
– Не причитай! Чего они тут шукали? – спросил Глумский.
– Я туточки под брезентой прятался! Ой-йо-йо-йой! Як пошли взрывать! Жах!
От гранатных взрывов гончарные станки лежали на боку. Опрокинуты были и столы с посудой, превратившейся в осколки. Горшки с краской тоже валялись, одни целые, другие битые. Из одного горшка все еще вытекала густая червонная краска.
Утро уже проникало в разбитые окна. Стены стали палитрой, расцветились. Наверху образовалась дыра. Капли звонко били в осколок макитры. Подошел Попеленко.
– Обшукав все, товарищ командир.
– А Семеренков? – спросил Иван.
– Тоже нема.
– Там, во дворе у Тоси, Климарь, – сказал Иван. – Надо его увезти.
Попеленко, вздохнув, ушел, а Глумский с какой-то подозрительностью посмотрел на Ивана. Закурил, но смял цигарку, притоптав ногой. Прошелся, спотыкаясь. Сказал:
– Я боялся, не проснешься. Хоть и горе, а молодость свое берет. – Глумский издал странный звук: будто задавил рвущийся стон или плач. – Сына я на ней мечтал женить.
Иван кивнул. Присели, помолчали. Не обсохшие глечики были сметены взрывом в одну груду. Дождь сыпался на них через дыру. Сырые изделия вновь превращались в глину. Иван нагнулся, подобрал почти уцелевший глечик, похожий на те, что любил вытачивать Семеренков. Глечик расплывался на глазах.
– Зачем им теперь Семеренков? – спросил он сам у себя.
– Может, объяснишь наконец? – спросил Глумский. – Что они искали?
Иван сильнее надавил на комок, меж пальцев полезла глина, словно некое существо, стремящееся избежать гибели и обрести иную форму.
– Глина, – сказал он. – Карьер!
Глумский смотрел на него, ждал продолжения.
– Они увели его туда, – уже крикнул лейтенант. – Карьер. Их последняя надежда найти.
Он пошел прочь из гончарни. Глумский заспешил за ним.
