В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
– Ты объяснишь или нет?
20
В гончарню стали заглядывать самые смелые глухарчане. Тарасовна расспрашивала Голендуху. Но тот, испачканный углями, известкой, красками, сев на опрокинутый гончарный круг, раскачивался и повторял:
– Ой-йо-йо-йой!
Яцко, маленький, в брезентовом плаще, полы которого волочились по земле, вошел на гончарню и застыл, словно памятник. Прибежала и четверка неразлучных девчат. Софа с неизменной «лушпайкой» на губе.
– Утро вже, – сказала Орина. – А як же работать?
…На дороге к карьеру Иван, почти на бегу, объяснял председателю историю с деньгами и злосчастную роль в этом Семеренкова.
– Почему он мне не рассказал? – кричал Глумский.
– Боялся впутывать людей… за них боялся!
– А ты чего промолчал?
– Он мне как тайну сообщил, а я болтать должен?
…На гончарню вбежала Серафима.
– Где Ваня? – крикнула она.
Яцко посмотрел на нее, ничего не сказал. Бабка кинулась к Голендухе:
– С Иваном что?
– Ой-йо-йо-йой!
– О господи! – Серафима бросилась из гончарни, помчалась к деревне.
Навстречу шла Малясиха, опередившая мужа: шаром катилась.
– Ивана видела?
– Не! – Малясиха перекрестилась вслед. Сказала спешащему к гончарне старшему Голендухе: – Вот горе Тадеевне, вот горе!
21
Карьер был в двухстах шагах от гончарни. Обочины заросли высокой дикой травой. Дорога здесь была выстелена глиной. Сапоги вязли.
– По своему аршину мерили, – Глумский говорил прерывисто, на ходу. По его полуседой голове сползали капли. – Семеренков… То ж человек такой… Ему деньги что?
Иван тащил на плече пулемет с магазином.
– А им эти гроши позарез, – продолжил Глумский. – Немцам полицаи уже не нужны, вот и вернулись. Им надо пристроиться… без денег не выйдет!"
"Сначала они увидели остов обгоревшего немецкого бронетранспортера. На валу коловрата была намотана веревка с корытом, которое спускали и поднимали по дощатому желобу. Затем им открылся карьер. С края обрыва стекал ручеек. Лестница, обычно приставленная к склону, лежала внизу, над образовавшейся лужей.
– Никого нет! – сказал Глумский.
Иван смотрел на груду тряпья.
– Живой! – сказал он и схватил председателя за руку.
– Почудилось, – возразил Глумский, но напрягся, вглядываясь в лужу.
Груда тряпья шевельнулась.
– Он! – сказал Иван.
22
Старший Голендуха дернул Яцко за плащ. Тот продолжал глядеть пустыми глазами на разорение в гончарне.
– Где лейтенант и председатель? – спросил Голендуха.
Яцко молчал.
