В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Рука опустилась в лужу. Лицо стало умиротворенным. Глаза закрылись сами.
Сверху сорвалась глыба: Голендуха встал близко к краю, его удержали.
Глумский на секунду приник к телу. Послушал.
– Понесли!
Они уложили Семеренкова в корыто. Ноги гончара торчали. Тело поползло по желобу. Руки скользили по доскам. Глумский вытер глаза.
– Давай поставим! – Иван взялся за лежавшую лестницу.
Они закряхтели, поднимая к откосу отяжелевшую от глины лестницу.
23
Яцко поспешно стащил плащ, расстелил по грязи. На плащ уложили Семеренкова.
– Где ж это я слышал? – сказал Глумский. – «Из глины ты вышед, в глину вошед».
Иван достал из кармана комок глины. Посмотрел, зачем-то положил обратно.
– Срежьте палки для носилок, – сказал он, взяв пулемет. – Я сейчас…
И побежал, насколько позволяла вязкая дорога, в сторону деревни.
… – Господи! – Серафима, мечущаяся по деревне, остолбенела, увидев Ивана, вымазанного в глине до неузнаваемости. Вгляделась, кинулась к нему, обняла, всхлипывая.
– Измажешься! – сказал Иван. – Что с тобой, впервые увидела?
– Так сказали, шо убили тебя…
– Живой я, живой! – Иван с трудом отстранился.
– Погоди! – бабка, уже сама в глине, удержала внука. – Куды ж то ты?
Она вгляделась в лицо Ивана, словно читая скрытые мысли.
– К Тосе? Шо, батьку… Денис Панкратыча?
Иван кивнул. Всхлипывания Серафимы перешли в плач. Она беззвучно содрогалась, прижавшись к внуку. Слова с трудом проталкивались сквозь рыдания:
– Я первая скажу.
– Должен я.
24
Первым встретил его, виляя хвостом, Буркан. Тося стояла у стола в хате, не решаясь выйти на крыльцо. Хотела оттянуть разговор. Предчувствовала, что ничего доброго не услышит. Боялась худшего."
"Он остановился на пороге. Между ними было пространство комнаты и стол, накрытый скатертью Серафимы. Помолчали. Буркан смотрел то на Ивана, то на Тосю, не зная, к кому приласкаться. Пес успел оценить, кто хозяйка в хате и от кого следует ждать еду.
– Да, – наконец сказал Иван. – Все. Все! Он… не придет.
Она как будто ожидала этого известия. Склонила голову.
Медленно подошла к столу, села, не поднимая глаз. Руки лежали на скатерти тяжело, как после большой работы.
Иван впервые заметил, что у Тоси крестьянские, знающие, что такое труд, руки. А пальцы лепщицы, длинные, умеющие мять глину и делать из нее то, что подсказывает фантазия.
