В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Он подумал, что такие руки могут ловко управляться с ребенком.
Иван тихо присел. Достал из кармана комок обработанной глины, которую прихватил на гончарне, положил на стол. Бесформенный катыш, так и не ставший частью глечика.
– Это с его станка.
Пальцы Тоси скользнули по столу, дотронулись до комка. Для нее это было послание, сохранившее прикосновение отцовских рук. Она, судя по выражению лица, это чувствовала, общалась, читала послание.
Грязные руки лейтенанта, оставляя следы на нарядной скатерти, продвинулись к рукам Тоси.
25
– Побудешь? – спросил Иван у Серафимы, ждущей на лавке у двери.
Бабка, ни слова не говоря, пошла в дом. Дверь закрылась за ней.
…Тело гончара, просев, покачивалось на брезенте, прикрепленном к двум стволам молодых, очищенных от ветвей березок. Голендухи, Тарасовна, девчата из Малашкиной стайки держали палки на плечах, маленький Яцко вытянул руку, поддерживая носилки, благо плечо Глумского возмещало его слабое участие.
Иван отдал честь траурной процессии. Вид измазанного в глине лейтенанта и всего траурного кортежа в иное время мог бы вызвать смех.
Глумский выскользнул из-под носилок: плеч хватало и без него.
– Несите в контору!
– В хату надо, – обернулась Малашка.
– В контору! – Посмотрел на лейтенанта: – Чтоб она совсем с ума сошла.
– С ней Серафима.
Глумский подождал, пока процессия немного удалится. Сказал:
– Хоть такой ценой, а будем жить спокойно. Они уходят. Плюнули на деньги. Потому и убили. Чего молчишь?
Иван осмотрел полу своей стеганки с изнанки и снаружи.
– Смотри, зацепился – и не порвал! Вот след только. А ведь дедова.
– Ты о чем?
– Зачем каждый день чинить? – спросил Иван. – Одежка крепкая.
– Чего у тебя, патрон перекосило в голове?
Лейтенант неожиданно схватил Глумского за ворот, стал трясти.
– Крепкая! Ты часто ее штопаешь? Телогрейку? Вот: не трещит, не рвется! Вот! Вот!
– Успокойся, Ваня. Ночь тяжелая, всем досталось! – Глумский клацал зубами.
– Нет, ты ответь!
– Ну… Ватник одежка рабочая, солдатская. На совесть… Да что с тобой?
– А то, что не дадим уйти гадам! Напились крови, а мы их отпустим?
26
Глухарчане, осмелев, подтягивались из села к гончарне. Бабы обсуждали происшедшее, выкладывали, кто что знал.
