В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
– Если что с ними, плохо, – сказал старший. – Одни будем як сироты.
– Сказали, на карьер, – вдруг пробормотал младший. – Ой-йо-йо-йой!
Старший повернулся. Пошел. За ним, подумав секунду, Тарасовна, за Тарасовной девчата. Поднялся, кряхтя, младший Голендуха.
Последним двинулся Яцко: словно поплыл в своем плаще по глине.
…Иван отдал Глумскому пулемет и съехал вниз. По дороге зацепился полой ватника за доску брошенной тачки. С трудом освободился. Попробовал встать, ноги разъезжались. Заскользил к тряпичной груде.
Глумский посмотрел на пулемет, оглянулся. Увидел приближающихся глухарчан. Прислонил «дегтярь» к коловрату и заскользил вслед за лейтенантом вниз.
Гончар лежал, свернувшись в клубок. Руки держал на животе.
– Пролетело, – пробормотал гончар. – Как на ветру… Не заметил даже!
Они уложили его на спину. Иван рванул плохо различимую под слоем глины рубаху и увидел на животе следы нескольких небольших, почти неприметных красных отверстий.
– Плохо, – сказал Глумский. – Не кровоточат.
– На фронте и не такие оживали, – сказал лейтенант.
Глумский отрицательно покачал головой.
– Быстро, быстро, – шептал Семеренков. – И никогда не успеть!
Он шевелил губами, приоткрывал рот, как будто ловя дождевые капли. Они были слишком мелкими, чтобы напоить, но все же очищали лицо.
Глумский зачерпнул ладонью воду из лужи, слил на губы раненого.
– Нельзя пить, если в живот, – сказал Иван.
Председатель ничего не сказал.
Наверху показались люди с гончарни.
– Бадью давай! – крикнул Иван.
Им спускали веревку с корытом. Оно было достаточно большим, чтобы вместить человека. Иван, взяв гончара под мышки, стал подтаскивать его к желобу.
– Перестань, – сказал Глумский. – Перестань, не мучай.
– На фронте, бывало, распорет живот, кишки наружу. Заправляли, зашивали!
– Ты таких ран не видел.
– Каких?
– Прощайся, а то не успеешь.
Они, черпая ладонями воду из лужи, очистили лицо. Гончар, казалось, уже не дышал. Глаза смотрели прямо в небо. Дождь падал прямо в эти открытые глаза. Капли текли по щекам, смывая остатки глины.
– Прикрой ему веки, – сказал Глумский.
Иван протянул руку. Пальцы Семеренкова вдруг вцепились в нее.
– Тося, – сказал Семеренков. – Тося…
Иван сказал «да» и кивнул. Пальцы Семеренкова разжались вместе с вздохом, выдавая успокоение. Боль уходила вместе с жизнью.
