В засыпающем бараке шум ветра и пение птиц — единственные разрушители спокойствия. Искренние тихие вздохи заключенных быстро перерастают в жестокую драку, когда они решительно бросаются к людям из лагеря. Вопли отчаяния и надежды заставляют барабанить сердца каждого узника, готового вырваться на свободу — или не погибнуть в этом адском месте....
— А Юрий не рассказывал о своем происхождении?
— Нет. Но я так думаю, у него родители были из белых.
— Может, из дворян, — поддел капитан.
— Нет, точно не из дворян, — улыбнулся парнишка. — Мне довелось пообщаться с такими, ну, с дворянами. Жил у нас по соседству до войны один из «бывших». Не похож этот Юрий на дворянина.
— А ты сам вообще откуда? — поинтересовался Дмитрий.
— Из Подмосковья. Из городка под Москвой.
— А зачем фашистам служить пошел?
Гусев пожал плечами.
— Да я и сам толком не знаю. Мы с приятелем Ленькой тогда в плену оказались, ну, Ленька сам пошел и меня перетянул.
— И где сейчас этот Ленька?
— Я слышал, что погиб. Когда его забросили на задание. Говорят, пытался пристрелить всю группу и уйти к партизанам.
— А ты, значит, на такое не решился? — хмыкнул капитан.
Допрашиваемый покачал головой:
— Я же трус по жизни. Решил просто: как оно будет, так будет. Поймают — стало быть, судьба.
— Это верно, от судьбы не уйдешь, — заметил Михаил. — А что еще можешь рассказать про Юрия?
Снова недолгое молчание.
— Да, пожалуй, и ничего. А, погодите. Я слышал, его отправили в лагерь. От других курсантов разведшколы.
— В лагерь? — переспросил парень. — В какой? Зачем?
— В какой — не знаю, а отправили, чтобы там новых курсантов набирать. Перед моей отправкой посылали две группы, так они провалились.
— Ты так и слышал: новых курсантов набирать?
— Да. Не знаю, правда или нет.
Офицеры снова переглянулись.
— Ладно, Сережа, — кивнул Юркин. — У нас больше вопросов нет.
Когда за ним закрылась дверь, капитан усмехнулся.
— Малахольный какой-то этот Гусев, — заметил он. — Как его вообще в разведшколу взяли?
— Он же радист, — ответил Митьков. — Если хорошо свое дело знает, то почему бы и не взять?
— Хочешь сказать, дуракам везет?
— Ну, иногда и такое бывает. Но пусть он и малахольный, но рассказал-то нам побольше, чем Карякин.
— Что есть, то есть. Значит, Пашенька наш — мразь двуличная. Перед нами строил из себя жертву обстоятельств и злобных немцев, а перед курсантами в разведшколе строил из себя невесть кого.
— Скорее уж, многоликая. Если этот Гусев назвал его артистом.
— Знаешь, меня это не удивляет. Из всех этих пойманных гадов многие так себя ведут. Я, Мишаня, хоть раньше и сталкивался со всякой мелкой шелупонью, вроде лагерных доносчиков или бывших капо, но из них немало таких, как этот Захаров, попадались.
— Да уж, — вздохнул старший лейтенант. — Ну, что, будем третьего допрашивать?
— Давай.
