Сверкающий лунный свет играет на стеклах, создавая мозаику теней и светляков. Вопреки кажущейся безмолвии ночной тишины, в воздухе заползает жуткий хохот, заставляющий кровь скребется в венах, лишая спокойствия и уверенности.
При этом его зрачок то становился больше, то уменьшался.
Конечно, я не знала, как это все происходит у Берсерков, может, так и должно было быть.
Но для человека такое поведение было бы странным.
— Я чувствую, что солнце встало.
— Ты не видишь?..
— …Нет.
3 глава
Он не человек.
Странно, как же быстро эта мысль уложилась в моей голове.
И не пугала.
И не тревожила."
"Теперь я рассматривала его с интересом, с каждым днем замечая все больше и больше каких-то вещей, которые люди не делали, а медведь делал.
Например, то, что всегда принюхивался.
Всегда тщательно обнюхивал все, что я клала перед ним.
Даже воду, которую он научился пить через трубочку, чтобы лишний раз не поднимать свой израненный торс.
Прошло пять дней, а лучше ему так и не становилось.
А ведь говорят, что звери живучие!
Чтобы присматривать за ним, я переселилась на первый этаж, перетащив кое-какие свои вещи, и почти даже привыкла спать урывками и очень чутко.
Хотя чуткости сна меня научил не медведь, а период, когда родился братик и немного подрос. Именно тогда стали проявляться первые странности, первые неутешительные диагнозы, а затем бессонные ночи с плачем мамы за стенкой.
Аутизм стал сначала большим шоком, затем перерос в отчаянье и попытки верить в то, что, возможно, врач допустил ошибку… И вот мы научились с этим жить, пройдя через ад мыслей и боли о том, что у нашего лунного мальчика никогда не будет обычной человеческой жизни.
По крайней мере, той, о какой мы все мечтали.
Он был особенный, такой непохожий на других.
Но такой любимый и трепетно оберегаемый, что уже никто из нас не представлял иной жизни.
К счастью, Эдя на чужака в нашем доме не обратил никакого внимания.
Чего нельзя было сказать о самом чужаке.
— Странный у тебя брат, — проговорил медведь, откидывая с лица край простыни, которой я прикрывала его каждый раз, как только брат спускался вниз и шел на кухню в строго привычное для него время, чтобы поесть строго привычную для него еду.
Эдя кушал только из своей тарелки, совершенно белой, и не принимал никакую другую посуду.
Как, впрочем, и никакую другую еду, кроме любимой картошки и пары ломтиков свежего огурца.
Так же молча он поднимался к себе, чтобы провести день с любимыми машинами, и спускался вниз еще дважды для еды и один раз, чтобы умыться перед сном.
