Медведь-оборотень приходит в дом молодой женщины, неся с собой опасность и притяжение, которым невозможно противиться. Их встреча — начало запретной любви, где каждый шаг ближе грозит гибелью. Но может ли любовь победить природу хищника и спасти их обоих от темной судьбы?
Она была искренна в каждом проявлении своих тонких и таких хрупких эмоций.
И этим заставила метаться в сомнении и искать выход из ситуации, в которую я попал, изначально думая, что все будет просто и кроваво. Как было всегда.
Я многое не помнил о себе, отчего в груди была дыра, а в мыслях полное месиво, но знал наверняка только одно: я никогда не был хорошим.
Никогда не был терпимым.
Я убивал. Много. Жестоко.
Убивал даже себе подобных. Без сожаления и оглядки.
Никогда не пытался никого понять и хотя бы задуматься над тем, был ли иной шанс для всех этих несчастных.
И вот я стоял и впервые понимал, что не хочу идти этой кровавой тропой.
Впервые я хотел поступить не как всегда.
Не так, как было проще.
Я отпустил себя и позволил дать один шанс в тот день, когда вышел из леса, услышав выстрел, и неожиданно понял, что девчонка рада видеть меня.
Действительно рада.
Нет, ее страх и скованность никуда не делись, но, когда ее сердце застучало чаще, а тело обдало жаром при виде меня, сомнения растаяли в этом жаре, показав мне путь, по которому я хочу пройти.
Я хотел, чтобы она была моя!
Чтобы стала женой зверя, потому что, несмотря на свой страх, она принимала меня таким, каким я был. Истинным. Без попытки сделать из меня человека.
И теперь нам предстояла долгая и мучительная дорога, времени на которую почти не оставалось."
"В этой ситуации радовало только одно: Иля действительно смирилась и приняла эту мысль, принимая с благодарностью мои попытки приблизиться к ней, делая это максимально аккуратно.
Она не подозревала, насколько тяжело это давалось и мне — не причинить боль, не испугать ее сильнее, не схватить и вжать в себя, чтобы она ощутила сполна хищную страсть и мою звериную натуру.
Я пытался приучить ее к себе, подкрадываясь и завораживая.
Но и сам себя ломал, уча насильно выдержке и силе воли, чтобы не касаться так, как хотелось мне самому: до синяков и ссадин на ее теле, до дрожи в кончиках пальцев, когда сложно понять, тебе больно или приятно.
Хищник во мне рычал и рвался на свободу, разрывая в клочья выдержку и мои добрые намерения сделать все как нужно.
— Это сложнее, чем я думал, — рыкнул я себе под нос, растягиваясь на траве, чьи краски уже наверняка пожухли и ушли вместе с летом, оставляя лишь сухую подстилку, на которой, впрочем, мне было куда удобнее лежать, чем в доме на чистом постельном белье.
Я не ушел далеко.
Просто не смог это сделать, всем существом оставаясь рядом с ней, чтобы ощутить ее радость от встречи с матерью.
