Хромой костёр тревожил, и он немедленно устраивался вдали от пещеры отдыхать. Сейчас спит Хромой в углу каменного жилища: шерсть вздымается и опускается под его глубоким дыханием. Волк видит свои сны, и Игнату ясно всё понятно по рывкам Хромого и едва слышному всхрапу.
Я предположил, что он собирается в дальнюю тайгу, совсем покидает дом, и согласно вашей инструкции, решил его ликвидировать. Стал выбирать удобный момент. Поскольку стрелять запрещено, я решил действовать ножом. Бросить нож наверняка я могу с двадцати метров, но на это расстояние подойти мешали собаки. Я решил, когда они уйдут вперед,— он всегда пускает их вперед,— тогда я сзади и подберусь...
— Короче!
— Так точно, штурмфюрер! Но когда я понял, что он идет не в глубь тайги, а к побережью, я решил подождать с ликвидацией.
Фогель на секунду смолк, ожидая реакции штурмфюрера: правильно ли он поступил, отложив ликвидацию. Но лицо начальника зондеркоманды оставалось невозмутимым. Стараясь вытянуться перед штурмфюрером, хотя в сидячем положении это было не очень эффектно, а встать в землянке было негде, ефрейтор продолжал:
— И я следил за ним до самого берега. Даже когда он вошел в зону вашего наблюдения, штурмфюрер, я все равно, выбравшись на берег в пятидесяти метрах левее его, продолжал наблюдать.
"— Да. Я знаю,— буркнул Крюгер и добавил, чтоб было понятно, что он имеет в виду: — Я видел, как он поставил сеть и ушел обратно в тайгу.
— Яволь, штурмфюрер!
— Хорошо, Фогель, ты поступил правильно. Не надо было его ликвидировать.
— Слушаюсь, штурмфюрер!
— Он пока еще не знает о нас, если спокойно ставит сети.
— Яволь, штурмфюрер!
Фогель прошел на свою лежанку, завернулся в меховую куртку и сразу же заснул.
Радист находился наверху, на посту наблюдения. Крюгер молча сидел в темной землянке. Метрах в пяти от него в небольшое отверстие, оставленное для воздуха, пробивался скудный луч света. Все выходы были завешены специальными шторками, окрашенными снаружи под местный камуфляж.
Он сидел, не зажигая света от батарей, сидел почти в полной темноте. И вдруг подумал об охотнике-одиночке. Он не считал его человеком, но понимал, что тот тоже может думать, хочет жить, любит какую-то, по его мнению, вкусную еду. Как он живет здесь? Наверно, хлещет всю зиму свой русский шнапс... Ну и жизнь у этих русских... Ему было глубоко безразлично все, что происходит с этим охотником, да и со всеми этими людьми второго, даже третьего сорта.
