Взрыв готовится в тайне — до того как перо сейсмографа покажет первую трещину на земле. Три сердца бьются в напряженном ожидании, когда четвертый — военный — замер в кадре, готовясь привести в действие механизм взрывателя. Атмосфера напряжения и тревоги окунает читателей в мир приключений 1969 года....
И так им и надо! Так им и надо! Почему они позволили десантникам себя обжулить? Зачем дали им полтора часа, как нарочно, чтобы те могли вызвать свои корабли с миллионами «копий»? Если бы Щекино было большим городом, казалось мне, из-за такого города засуетились, забегали и не дали бы десантникам себя перехитрить! Ох как я ненавидел всех подряд! Даже несчастного полковника Ганина, который совершенно уж ни в чем не был виноват, которого послали по-честному, как военного посла, передать честное предупреждение.
Нет! Я твердо знал: лучше разобью себе голову об их проклятый корабль, но ничего не дам с собой сделать! Я, как собака, чуял, что делать хотят нехорошее. И чутьем понимал, что единственное спасение — держаться как можно дальше от «посредников». Насмотрелись мы со Степкой, как действуют эти «посредники», так что я твердо знал одно: они действуют не дальше, чем в трех шагах.
— А плевать, пусть жжет...
— Ты о чем? — мирным голосом спросил Квадрат сто три.
Он выглядел, как Сурен Давидович, и говорил, как Сурен Давидович, но я отскочил, когда он шагнул ко мне. У меня только вырвалось:
— Что вы хотите со мной сделать?
Он все понимал. Он всегда и везде понимал все насквозь и сейчас, конечно, раскусил мой план — держаться от него подальше.
Он сказал:
— С тобою надо начистоту, Алеша. Я понимаю. Ну, слушай...
И стал меня уговаривать."
"Я старался не слушать, чтобы не дать себя заговорить, утишить, чтобы не потерять ненависти и не прозевать ту секунду, когда он подберется ко мне и включит «посредник». Кое-что я запомнил из того, что он говорил.
