В эпоху войны, когда каждая семья пережила два жизней — до и после 1941 года, история становится личным финалом для каждого советского гражданина. Страшная беда оставляет след в душах, но Могила для бандеровца остается невырвавшимся куском памяти, заклеенным шрамом на теле страны....
Я теперь и сам думаю, что глупо было бы надеяться, что он мне сразу на слово поверит. Я ведь лепил ему дезу по ушам на ходу. Получилось удачно, много совпало, но все равно шероховатая легенда у меня.
— Так и должно быть. Слишком гладкие легенды доверия как раз не вызывают. А про нападение на тебя, когда ты был ранен, я тоже немного пущу слушок. Мол, в рядах подполья завелись «кроты». И кто-то из их же братьев, продавшийся коммунистам, попытался тебя шлепнуть и сдать нам Михая Круга. Это очень важный узловой момент! А ты теперь на каждом углу тверди, что никому не веришь и во всем будешь разбираться сам.
— Ладно, с этим нормально все. А если подполье запросит Центр насчет меня, а те ответят, что не посылали никого?
— Нет у них прямого выхода на Центр! — засмеялся Горюнов. — Я хорошо их структуру знаю. Как минимум несколько районов подчиняются одному штабу, а уж он и связывается с Центром. И опять же они на первых лиц выйти не могут, а в остальном в Центре сейчас каша, и очень большая.
Идти по темной улице было приятно. Нервное напряжение медленно отпускало. Только теперь, расставшись с Горюновым, Ивлиев позволил себе прислушаться к собственному состоянию. Ну, рисковать жизнью не впервой. А от смерти его сегодня отделяли секунды. Может быть, и часы, но смерти мучительной. Он-то знал, как расправлялись оуновцы с захваченными пограничниками, милиционерами, коммунистами активов и сотрудниками НКВД.
Ночь была теплой и удивительно тихой. Шаги в тишине уснувшего города раздавались гулко, и Ивлиев старался шагать мягко, не стуча каблуками ботинок. Слежки за ним не было, это он установил еще до встречи с Горюновым и сейчас испытывал чувство свободы и какой-то легкости. Но вдруг интуиция заставила Василия сбавить шаг и прислушаться.
