В эпоху войны, когда каждая семья пережила два жизней — до и после 1941 года, история становится личным финалом для каждого советского гражданина. Страшная беда оставляет след в душах, но Могила для бандеровца остается невырвавшимся куском памяти, заклеенным шрамом на теле страны....
Хмурый, со всклоченными волосами, которые он то и дело трепал себе во время разговора, старший лейтенант наконец велел отпустить задержанного. Наверное, его бесило то, что Ивлиев выглядел все таким же свежим и бодрым, как во время его задержания. Как будто его никто не мучил половину ночи расспросами и подозрениями. Вежливо расшаркиваясь с Левандовским и дежурным по отделению, Василий снова вышел на улицу.
Сразу идти к Жорке не хотелось. Не исключено, что уголовный розыск пустит следом «наружку», а внаглую плевать на предупреждения охоты не было.
Он вышел на улицу со старенькими двухэтажками и огляделся. Почти все окна темные, людей не видно.
— Извини, мужик, — отпихнул он пьяного, — тут очередь, засиделся ты у чужого очага. Мадам, приютите страждущего и пылающего жаждой любви.
Испуганная женщина, торопливо запахивая на груди выцветший халатик, пыталась захлопнуть дверь.
— Все, все! На сегодня я закончила. Ишь, набежали!
— Ну, ты еще милицию вызови, — изобразил на лице грязную ухмылочку Ивлиев и решительно дернул дверь на себя.
Женщина попятилась, со страхом глядя на незнакомца, который вломился к ней в квартиру и захлопнул за собой дверь. Но лицо мужчины вдруг изменилось и перестало быть нахально-глумливым. Он очень спокойно и чуть устало произнес:
— Ты, сестренка, не бойся меня. И ничего такого мне от тебя не нужно. Я тебе заплачу за ночь, как у вас принято, но только дай мне поспать несколько часов спокойно.
