В эпоху войны, когда каждая семья пережила два жизней — до и после 1941 года, история становится личным финалом для каждого советского гражданина. Страшная беда оставляет след в душах, но Могила для бандеровца остается невырвавшимся куском памяти, заклеенным шрамом на теле страны....
— В таком месте ее могут спрятать? — Ивлиев похлопал ладонью по холодной бетонной стене.
— Классное место, но, как видишь, тут никаких следов содержания женщины нет. Да и я бы с тобой не разговаривал уже, если бы они решили здесь ее прятать.
— Вспоминай, Жорик, где еще такие места в пригороде есть, где можно человека спрятать и искать его там не будут.
— Не знаю, — пожал плечами Жорка. — Есть за пилорамой старая мельница, но она сгнила совсем, и колесо в пруд упало, и плотина давно рассыпалась. Старые окопы и блиндажи есть со стороны аэродрома.
— Нет, говоришь? — Ивлиев сложил кулаки на бетоне и оперся на них подбородком, глядя в амбразуру. — Наверное, правда нет. А в шахте ее навряд ли спрячут. Там искать ее будут в первую очередь, да и саму шахту вот-вот начнут восстанавливать.
— Ты о чем?
— Не бывает так, чтобы на пустом месте устраивали такой вот наблюдательный пункт, который еще и оборону мог какое-то время держать. Тут что-то еще должно быть. Например, склады чего-то очень важного или очень ценного, или какой-нибудь секретный узел связи, или, как под Винницей, там секретная ставка Гитлера была — «Вервольф».
— Слушай, а ты ведь дело говоришь. Как я сам-то не додумался? А еще ночевал тут столько раз, могли ведь ночью войти и ножичком по горлу. Сонному.
— Сам знаю, что дело говорю, — вздохнул Ивлиев. — Ну, давай теперь смотреть по сторонам. Ты здесь полазил по этим балкам и холмикам, по разбросанным обломкам? Ты же не сразу нашел эту нору, ты же искал ее тут по описанию того старого вора?
— Я теперь вспоминаю, — подумав, заговорил Жорка.
