Чему-чему, а видеть людей насквозь за годы своего директорства она научилась прекрасно.
Можно было еще много чего высказать этой малолетней дряни, но сейчас главное было другое — чтобы девчонка повинилась. Чтобы эта кошмарная история с клеветой наконец уже закончилась. Чтобы ее Ромка мог вздохнуть свободно.
Она села в машину, коротко бросив водителю:
В пятницу мать забрала Ромку из больницы. Сначала он даже приободрился — больничная палата с храпящими, ворчащими, чавкающими мужиками осточертела ему до тошноты. Так что в банальной присказке «дома стены лечат» определенно был смысл. Но главная прелесть — это свобода.
Больница не тюрьма, конечно, но свободы там совсем никакой: туда не ходи, здесь не сиди, этого не делай.
А дома хорошо. Ну, если не считать, что кто-то под окнами на асфальте написал зеленой краской: «В квартире № 17 живет педофил» и рядом белой: «Сдохни, мразь!». Но через пару дней коммунальщики всю площадку перед подъездом выкрасили в темно-бордовый цвет.
Рано утром (так распорядилась мать, чтобы при ней) к Ромке приходила медсестра сделать укол, а остальное время он просто валялся на диване, изнывая от тоски.
Теперь, когда тело поджило, стало совсем невмоготу. Огромная квартира тоже вдруг показалась Ромке тесной клеткой. Он бы, конечно, нашел, чем заняться. Но ничего не хотелось. То есть хотелось только одного — увидеть Олю.
Скучал он отчаянно. Места себе не находил. И тревожился сильно — почему она перестала приходить к нему? Что с ней? Как она? Тревога эта хуже болезни его изводила.
Он бы сам сходил к Зарубиным, даже в таком виде. Уж дополз бы как-нибудь потихонечку. Ребра еще болели, синяки на лице тоже не сошли, но главное — ноги целы.
Однако мать взяла с него слово, что из дома он не выйдет, по крайней мере в ближайшую неделю.
Если бы она еще требовала, приказывала, давила… Но она просила, умоляла даже, едва не плача. И Ромка пообещал.
— Никуда, слышишь, Ром? Что бы ни случилось. Скоро я со всем разберусь, а пока… пока даже не открывай никому, если кто придет. И чуть что — звони мне, — наставляла она перед тем, как уехать на комбинат. Точно как в детстве. Только тогда это было понятно и правильно, а сейчас — дикость какая-то.
— Как это — никому не открывать? А если Оля придет?
Мать посмотрела на него с сожалением.
— Не думаю, что твоя Оля придет.
— Почему? — Тревога тотчас сжала сердце.
Мать ответила уклончиво.
— Если бы она хотела прийти, то давно пришла бы. К тебе в больницу.
— Значит, просто не могла.
