В дряхлом подъезде пятидесятых годов жарит запах старости. Светло-жёлтые перила и свежепролитые стекла придают этому домику особенную, загадочную атмосферу. Богдан шагает вперёд с нерешительностью, будто шёпот ушедших дней неслись за ним по коридору.
Сапоги, заправленная в штаны фланелевая рубашка, головной убор, за ухом химический карандаш с размусоленным грифелем, синие следы на ушной раковине.
– По поводу фуража, – пояснил визит вошедший. – Говорил, к полудню привезут, так нету. Изменилось что? Я архаровцев распущу по домам? Оплата почасовая, а за что платить? Ноги тянуть они и в огороде у мамки с папкой могут.
На временную работу приглашали местных из желающих зашабашить по-быстрому. Всем удобно, никто не в накладе. В этот раз на зов подскочили четыре рослых, здоровых парня семнадцати лет.
– Выясню, – коротко кивнул Богдан. – А чего не позвонил? – усмехнулся, глядя на старшего конюха. Понятно почему. На юбилей Степану Матвеевичу дети подарили телефон. Старенький кнопочный аппарат сменил смартфон. «Компутер, стало быть» – словами Матвеевича.
– Ну тебя, от греха! – в сердцах махнул рукой конюх. – Тычешь, тычешь кнопки, а они лётают, как мухи по крупу коня.
– Подожди здесь, – Богдан показал взглядом на диван, стоявший вдоль стены в кабинете. – Мне идти ногами не хочется.
Степан Матвеевич скептически покосился на натуральную кожу, кинул взгляд на свои сапоги, рабочие штаны, и остался стоять на месте.
– Матвеевич, когда это я «в прошлом годе по весне» в Москву ездил? – спросил Богдан, когда вопрос с фуражом был решён, а старший конюх поспешил к «архаровцам», сообщить, что работа сегодня будет.
– Запамятовал, – пожал плечами Степан Матвеевич. – Никто не помнит, Палыч, и не вспомнит.
– Иди, – усмехнулся Богдан житейской смекалке старика.
Если Богдан «в прошлом годе по весне» в Москве с Крош встречался, то Тёмыч – его сын. Прислушался к ощущениям. Конечно, пацана он своим сыном не чувствовал – не двадцать лет, способность к самообману поистрепалась с течением лет.
