Сентябрь 2011 года. Марина Казаринова, одна из самых ценных учителей в гимназии, вынуждена была бы исключить одного из ее воспитанников за сексуальное домогательство. Но вместо нее это решение взял на себя учительница-завуч Галина Евгеньевна — и именно она должна будет объявить об этом в классе, где до этого Марина Казаринова была любимым педагогом для многих учеников....
Наверное, вот так и бывает — когда думаешь, что ты на краю, ещё немного и сломаешься, как судьба протягивает тебе спасительную соломинку. Тимур — он был сейчас не просто отдушиной или способом отвлечься, он и есть моя соломинка. И это просто чудо, что наши пути вновь пересеклись…
А самое удивительное — теперь, после всего, я поняла, что смогу ему во всем признаться. И откуда-то знала — он поверит. Он не отвернется, как все. Потому что до сих пор его чувства живы, я это видела. Ощущала каким-то внутренним чутьем, хоть даже он ничего такого и не говорил.
Накинув белый махровый халат, я подсушила феном волосы, и только потом вышла из ванной.
Если Тимур ещё не уснул, решила я, то сейчас всё ему и расскажу.
Тимур не спал. Он даже зажег лампу на прикроватной тумбочке. И этот приглушенный свет делал комнату ещё уютнее.
Расслабленно откинувшись на подушке к спинке кровати, Тимур курил, заложив одну руку за голову. Курил в постели, пристроив хрустальную пепельницу прямо на голый живот. Только концом шелковой простыни прикрыл пах.
Ворчать уж я не стала, просто подошла к окну, приоткрыла одну большую створку, впуская в комнату свежий воздух. Он всё это время молча следил за мной из-под полуопущенных ресниц. Даже сейчас его пристальный взгляд будоражил меня.
Я подошла к изножью кровати и, улыбнувшись, спросила:
— Тимур, а здесь нельзя где-нибудь поужинать? Если честно, то такой вдруг аппетит разыгрался."
"Он не спешил отвечать. Не сводя с меня нечитаемого взгляда, он снова затянулся.
И лишь потом соизволил ответить:
— Одевайся. Я уже вызвал тебе такси.
Несколько секунд я стояла столбом, не понимая смысл его слов. Какое такси? Зачем? А сам он что? Он ведь явно никуда ехать не собирался. Стояла, смотрела на него во все глаза, и даже слова не могла произнести.
А когда поняла — невольно отшатнулась, как от удара. Да он и ударил. Наотмашь, жестоко, прицельно. Будто в солнечное сплетение. Под ребрами полыхнуло и зажгло остро, нестерпимо.
Наверное, это шок не позволил мне понять его сразу и сразу почувствовать боль. Но зато потом…
Разомлевшее сердце тотчас окаменело. Даже нет — заледенело, а затем, треснув, раскололось и рассыпалось в крошево.
В каком-то немом отчаянии и не до конца веря в его слова, я вновь посмотрела на Тимура.
