Сентябрь 2011 года. Марина Казаринова, одна из самых ценных учителей в гимназии, вынуждена была бы исключить одного из ее воспитанников за сексуальное домогательство. Но вместо нее это решение взял на себя учительница-завуч Галина Евгеньевна — и именно она должна будет объявить об этом в классе, где до этого Марина Казаринова была любимым педагогом для многих учеников....
Несколько дней одуряющего счастья, а потом… потом целый год кромешного ада, да и после этого — если оглянуться назад — всё казалось каким-то искусственным и плоским. Будто не жил настоящей полноценной жизнью, а существовал по инерции.
А ведь у нас с ней могло бы быть по-другому. И ей бы не пришлось сейчас через это дерьмо проходить — я бы этого попросту не допустил.
От этого «могло бы быть» сердце скулило как подбитое. Хотелось пойти к ней немедленно и сказать: «Я всё знаю, прости, давай забудем, что было, и попробуем сначала».
Но я понимал, что это невозможно. Глупо даже надеяться. Я сам убил это «могло бы быть». Теперь Марина смотрит на меня с ненавистью, как на врага, и она в своем праве.
Я поехал домой. К отцу у меня тоже имелись вопросы. Может, сейчас и я всё разрушил, но семь лет назад мы расстались из-за его вмешательства.
Правда, сразу поговорить не получилось — когда я приехал, он спал. Тоня пожаловалась, что его опять мучили боли в спине. А это значит, он срывался на всех.
— С утра нас всех тут гонял, — причитала Тоня. — Перебил столько посуды… суп весь на пол вылил… эту бедную девочку, сиделку, снова до слез довел, думала, вообще поколотит… она уйти хотела, насилу ее уговорила остаться. А потом Сергею Михайловичу позвонили. Он долго разговаривал, уж не знаю, с кем. Но после этого сразу присмирел, согласился на укол и вот теперь спит.
Проснулся отец только под утро, сразу огласив весь дом отборной бранью. Но когда я вошел в его комнату, он сразу успокоился. Даже подобрел, пробормотав с улыбкой: «О, сынок».
И пока я сидел в кресле, пережидая, когда сиделка доделает все их утренние процедуры, он покорно терпел, не шпынял ее, как обычно, только слегка покряхтывал.
Я же ничем не выдавал своих намерений. Но как только сиделка, закончив свои манипуляции, ушла, я сразу спросил его в лоб:
— Это ты тогда заставил Марину уйти? Только не ври.
Странно, но отец как будто даже и не удивился моему вопросу. Разве что малость погрустнел.
— Ну?
Тяжело вздохнув, он посмотрел на меня с досадой и кивнул.
— Да как ты мог?! — вскочил я с кресла и стал кружить по комнате. — Какого черта ты влез куда не просили?
Он хмурился и молчал.
— Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты же… ты же нам с ней жизни переломал! Допустим, до нее тебе дела нет.
