В маленьком городке Сызрань, на берегу Волги, жили семьи: мама с детьми и отец, инструментальщик в депо. Федор Николаевич Егоров родился в семье — вторым ребенком среди двоих братьев и двух сестер. Утро начинается с раннего звонка московского университета для будущего снайпера Федора, который уже готов к тренировкам на стрельбище в своем старом доме под открытым небом Волги....
Если бы окоп боевого охранения находился прямо напротив моего окопа, то, уверен, они бы засекли меня быстро. Но, к счастью, наблюдатели находились в стороне.
С утра на поле слетелись вороны. Смотреть, как они долбят клювами тела погибших людей (чаще головы), было противно. Одна пара серых санитаров природы расхаживала в полусотне шагов. Боец лежал в каске, лицом вниз, и обе птицы, выискивая удобные места, так увлеклись, что ни на кого не обращали внимания. Как водится, с немецкой стороны начался минометный обстрел, но длился он недолго.
Еще я разглядел на участке наблюдения бронеколпак и бревенчатый дзот. Колючей проволоки не было, но я не сомневался, что подходы к своим позициям фрицы заминировали. Облака разогнало ветром, и выглянуло солнце. Чертовых ворон вспугнули новой пулеметной очередью, и они улетели в более спокойное место.
"Стрелять я не стал, хотя один из пулеметчиков, поправляя бруствер, высовывался по грудь. Вначале следовало хорошо осмотреться. За неделю, проведенную в траншеях и полдня на нейтралке, я успел изучить участок немецкой обороны напротив батальона капитана Морозова. Разглядел даже две замаскированные приземистые пушки калибра 75-миллиметров.
Когда солнце стало склоняться к горизонту, заполз глубже в бурьян. Просмотрел найденные бумаги убитого бойца: красноармейскую книжку, комсомольский билет, несколько затертых писем.
Яркое мартовское солнце просвечивало бурьян насквозь. Пришлось осторожно перебираться в воронку. Мало того что соседом оказался мертвец, я еще врюхался в лужу от растаявшего снега. Пристроился на откосе воронки и стал терпеливо ждать. К вечеру стало примораживать, от мокрой одежды и неподвижного лежания тело тряслось, как в ознобе. Когда полз в темноте к своей траншее, обледеневшая шинель гремела, словно жестянка.
