В пределах обочины ветер уносит пыль, сквозь небольшие трещины в земле можно видеть маленькие камешки. Журналистка тяжело дышит, перехватывая жаром руки и глядя на изможженные, обгоревшие от работы ладони. Здесь нет места для слабостей: каждый камешек — напоминание о невзрачной работе и непрерывной дисциплине....
– Ну, как ты? – задаю вопрос, который вертится на языке с того момента, как её увидел.
– Ох, Лэйтон, – вздыхает она и проводит рукой по золотистым волосам. – Даже и не знаю, что сказать.
– Я получил письма, – киваю на распечатанные конверты, – твоё и нотариуса, только сегодня утром.
– Да, я так и подумала, что почту задержало, поэтому приехала сама. Прости, что с детьми, в столице сейчас неспокойно, я никому не доверяю настолько, чтобы оставить их одних. После того, что случилось…
Киваю, продолжая её рассматривать.
Как-то странно.
– Если я правильно понял, генерал Файерстоун… – пытаюсь вернуться к нашему разговору, который без конца прерывали дети.
А теперь прерывает сама Ангелина, в её голосе горечь и злость:
– Рэйнер составил завещание, по которому ты назначаешься единственным опекуном для его детей, с правом владеть, пользоваться и распоряжаться в их интересах всем движимым и недвижимым имуществом, – она встаёт и делает несколько шагов по комнате.
– Будто мы снова женаты, – заканчиваю её мысль.
– Именно! – выкрикивает Ангелина. – Но ведь это бред какой-то? Ты же со мной согласен? По законам военного времени у нас всего две недели на то, чтобы оспорить завещание, иначе оно вступит в законную силу.
Ангелина вдруг замолкает, останавливается по другую сторону стола, подаётся вперёд, упираясь ладонями в столешницу напротив меня:
– Ведь ты напишешь отказ, да, Лэйтон?
Хороший вопрос. Задумчиво веду прохладным ларитом на фамильном перстне вдоль губ, хмуро рассматривая Ангелину.
– Зачем Файерстоун это сделал?"
"– Отличный вопрос! – она взмахивает руками и с глухим звуком ударяет себя по бёдрам. – Задашь его Рэйнеру при встрече. Если до этого я лично его не придушу за такую подставу!
Мне это послышалось сейчас? Хмурюсь ещё сильнее. В голове мелькает мысль: она, часом, не тронулась ли рассудком с горя?
Отмечаю ещё одну странность в облике бывшей.
– Ты не в трауре, Ангелина.
Ангелина выпрямляется ещё сильнее.
