В пределах обочины ветер уносит пыль, сквозь небольшие трещины в земле можно видеть маленькие камешки. Журналистка тяжело дышит, перехватывая жаром руки и глядя на изможженные, обгоревшие от работы ладони. Здесь нет места для слабостей: каждый камешек — напоминание о невзрачной работе и непрерывной дисциплине....
Это же касается ключевых решений касательно судьбы детей, будь то поступление на учёбу в академию или брачный договор, включая соглашение о будущем браке в отношении обоих детей.
– Но это вовсе не то, что я хотела! – возражает Ангелина, глядя в упор на Лэйтона.
– Сожалею, но у генерала Файерстоуна на этот счёт имелось своё мнение. И кто я такой, чтобы отказывать ему в его последней воле?
– Бред какой-то! – шипит Ангелина. – Ты всё усложняешь, Лэйтон! Зачем?
Эти двое заняты друг другом, и никто из них не замечает, как я отхожу к шкафчику и возвращаюсь обратно с фарфоровой баночкой.
– Затем, что так решил твой муж! – отрезает Лэйтон. – Если бы я был на его месте, я бы не захотел, чтобы от моей просьбы позаботиться о семье легко отмахнулись отказом!
– Ты не понимаешь! – спорит Ангелина.
– Нет! Это ты не понимаешь! – опасно прищуривается Лэйтон. – Файерстоун хотел вас защитить, значит, чего-то опасался, значит, у него были на то причины!
– Боже, Лэйтон! Просто признайся, что ищешь повод…
Ангелина бросает на меня быстрый взгляд и осекается.
Ого, как у нас тут искрит! Интересно, та боль, что я сейчас чувствую – это предел? Или ещё нет?
– Чаю? – спрашиваю как ни в чём ни бывало и, не дожидаясь ответа, наполняю наши три чашки дымящейся синей жидкостью.
По комнате разносится фруктово-цветочный аромат.
Лэйтон делает глоток, не глядя. Морщится и снова возвращается к бумагам. Я нервно грызу краешек рассыпчатого сладкого печенья.
Ангелина отпивает из своей чашки. Внимательно смотрит в неё, затем на меня:
– Какой необычный чай! Никогда такого не пила!
Загадочно улыбаюсь ей кончиками губ. Продолжаю грызть печенье.
– И цвет! – продолжает восхищаться та. – Ммм.
Я боюсь. Смертельно боюсь. Мне кажется, я умру на месте, если увижу… Но я должна. Должна знать правду. Должна.
Беру вазочку с печеньем и приподнимаюсь, чтобы переставить её на другой край стола и под этим предлогом заглянуть в чужие чашки.
Человек может обманывать других и обманываться сам в своих чувствах. Но древний напиток не врёт. Верис никогда не врёт.
Напиток, меняющий цвет и помогающий заглянуть в самую душу того, кто сделал глоток. Синий цвет – цвет гармонии и спокойствия. Чёрный – цвет ненависти. Красный – любви и страсти.
Этот цвет я уже видела в своей чашке, когда мы пили верис с Лэйтоном. Кажется, что это было в прошлой жизни – столько воды утекло с тех пор.
