В пределах обочины ветер уносит пыль, сквозь небольшие трещины в земле можно видеть маленькие камешки. Журналистка тяжело дышит, перехватывая жаром руки и глядя на изможженные, обгоревшие от работы ладони. Здесь нет места для слабостей: каждый камешек — напоминание о невзрачной работе и непрерывной дисциплине....
– Кстати! – распахивает глаза Элира. – Новое платье Леи исчезло! Как сквозь землю провалилось! Слуги не сознаются!
– Какое? – спрашиваю, целуя шею и грудь жены, одуряюще пахнущие цветами и молоком. – Бордовое с чёрным кружевом и золотыми пуговицами?
– Да! – радостно соглашается Элира, пытаясь приподняться. – Ты его видел?
Видел ли я это безвкусное уродство, в котором дочь была на ужине – благо, что без гостей – разумеется.
Скажу ли я всё это Элире?
– Нет.
Чтобы сменить тему, закрываю её рот поцелуем и веду ладонью по пышной груди и вниз, к внутренней стороне бедра, чувствуя, как она с готовностью отзывается на прикосновения и ласки.
Совсем скоро забираю губами её вскрик и несколькими быстрыми толчками догоняю её оргазм.
Перекатываюсь на спину, продолжая сжимать её в объятиях. Целую в макушку.
Идеальная женщина. Только моя, от самого первого поцелуя до детей, которых она подарила.
Ласковая, нежная, страстная, красивая и душой и телом, доверчивая. Моя.
Давно подсел на её любовь, щедрую и обожающую.
Едва не потерял когда-то, но вернул. Люблю ли? Люблю. Потому что – как можно не любить часть себя? А Элира давно стала этой частью.
Надевая те платья, которые Я для неё выбрал.
Озвучивая те мысли, что прочла в книгах, которые Я для неё подобрал.
Демонстрируя на публике те манеры, которым Я научил.
Засыпая каждую ночь в МОЕЙ постели.
Выносив под сердцем МОИХ детей.
Люблю до безумия. Потому что – моя. Больше моя, чем своя собственная. И ничто на свете этого не изменит.
Конец"
