В унылый зимний вечер Женя шла по пустынной улице, где единственным светом был фонарь над входом в аптеку. Однако ее внимание привлек не изнутри, а снаружи — белоутведенным и непостижно грозным парнем, стоящим у бюро юристов. Тепло его зрачков словно оставляло следы на ее плотном костюме....
— Па-а-ша…
Скулила, когда он ускорялся. Сама насаживалась, когда дразнил и замедлялся.
— Да-а-а…
Плакала, чувствуя, как пульсация внутри становится сильнее, огненными ручьями растекается по венам, бьет без жалости по каждому нерву и скручивает тело в тугую спираль.
Рассыпалась на кусочки, когда Паша нежно успокаивал меня на дне душевой кабинки. Шептал что-то на ухо… «Детка», «девочка», «охрененная», «сладкая моя», «красивая».
Как безвольная кукла, я позволяла себя мыть. Стягивать платье, сапоги, промокшее до нитки белье.
Млела от легких коротких поцелуев. Хныкала от невесомой ласки… кончиками пальцев по чувствительной коже. За ухом. По груди. Ниже. Где все еще горело и сжималось.
Разрешала кутать себя в халат и нести на руках. Дрожала от холода на шелковых простынях. И больше не боролась.
Льнула к мужской груди, когда Паша накрывал меня своим телом. Послушно раздвигала ноги. Широко. Как он хотел. Позволяла смотреть, словно я не женщина, а произведение искусства. Шипела от нового глубокого проникновения.
И вновь терялась.
В ласке.
В поцелуях.
В стонах.
Во взгляде. Таком горячем, что, казалось, одного его хватит, чтобы снова ощутить, как улетаю.
* * *Солнце уже давно яркими лучами било в окно, но я изо всех сил изображала спящую красавицу. Помятую, с синяками на ягодицах, с вороньим гнездом на голове, но беспробудную.
Делать это было не так уж просто. В отличие от сказочного Ивана-царевича, реальный на поцелуях не останавливался.
Я, как утопающий за спасательный круг, держалась за одеяло.
Словно мало ему было того безумия, что мы устроили ночью, Паша тискал под одеялом мою грудь. Перекатывал соски между пальцами. С проворностью опытного маммолога массировал полушария. Целовал меня в шею, щекотал языком.
И, нисколько не беспокоясь, что объект его домогательств спит, ритмично и уверенно натирал свой вечно твердый агрегат о мою попу.
Так и намекал на то, до чего не добрался во время нашего марафона! Слишком откровенно и опасно.
Когда нахальные пальцы стали слишком активно ласкать запретный плод, мое терпение лопнуло.
— Бояринов, у тебя ни стыда ни совести.
— Мне казалось, мы перешли на «ты».
Будто только и ждал, когда я себя выдам, этот гад опрокинул меня с бока на спину. А потом навис сверху.
— Я просто обрадовалась, что кое-кто выучил наконец мое имя.
