В свете лунной поганки мерно поскрипывал полевой телефон. Несчастный обер-ефрейтор с расстегнутым воротом кителя морщился от ухудшившегося качества связи, при каждом разговоре поковыряясь в ухе. Это описание создает атмосферу глухих ночей, когда каждый шепот имеет смысл всей войны....
Ершов попытался подняться, схватившись за ствол молодой березки, Карякин поддержал его, физиономия товарища стала пятнистой, он закусил губу до крови, она потекла по подбородку.
– Идти сможешь?
– Смогу, Паша, конечно смогу. Даже побегу если надо.
Он сделал несколько шагов, взвыл от боли, схватился за соседнее дерево, Карякин метнулся, подставил плечо. Тоска в глазах раненого такая, что тошно смотреть.
– Стой здесь… Я сейчас.
– Чего я стоять-то буду? – заартачился Ершов.
– Стой говорю… Берёзку обними если хочешь.
"Карякин прыжками побежал на пушку, присел за деревом и начал тихо зеленеть – со стороны деревни приближалась цепочка пехотинцев. Полуденное светило поблёскивало на немецких касках, они шли по высокой траве, держа карабины на изготовку, мелькали фигуры в мареве жаркого дня – серая форма, равнодушные одинаковые – лица семь или восемь – не справится. Гитлеровцы растянулись в цепь, неудержимо приближались, а в этом лесу и спрятаться негде – один березняк.
– Немцы, Коляша, близко.
– Вижу я их, Паша, честное слово вижу. Вон они, черти, за деревьями. Не пойду я никуда, иди один.
– Не дури, пошли говорю!
– Ты очумел?.. – Ершов вспыхнул и снова стал каким-то пятнистым. – Ступай один, бестолковщина! Я сглупил, я и отвечать буду. Забыл куда идём?.. Не дойдём, не передадим донесение, представляю, что случится – тысячи людей погибнут, фронт окончательно развалится. А ну пошёл к чёртовой матери! – Ершов раздражённо махнул стволом автомата.
Карякин попятился, глотая слёзы – товарищ был прав. Ершов скрипел зубами, выдавливал слова через боль, правильно всё говорил и прощаться не надо – некогда уже, слишком многое на кону.
