В свете лунной поганки мерно поскрипывал полевой телефон. Несчастный обер-ефрейтор с расстегнутым воротом кителя морщился от ухудшившегося качества связи, при каждом разговоре поковыряясь в ухе. Это описание создает атмосферу глухих ночей, когда каждый шепот имеет смысл всей войны....
В фасадной части здания обстановка была приятнее: за узким коридорам начиналось анфилада просторных помещений; оконные проёмы драпировали суровые шторы; на стене обрывки стенгазеты, детские рисунки, пришпиленные булавками; массивные ходики, застывшие на половине восьмого; разбросанные стулья; мятая простыня на дальней стене – в лучшие времена воспитанникам детдома здесь крутили фильмы. Разведчики прижались к стене, вопросительно поглядывали на командира.
– Будем бегать от кучки офицеров, товарищ лейтенант? – прошептал Чусовой.
– Будем, – кивнул Шубин. – И ты Чусовой в первых рядах. Помните про наше задание, кто высунется первым прибью. Это не облава, немцы просто осматривают здание, надо им, осмотрят – уйдут. Тихо… – он прижал палец к губам – послышались голоса, смеялся офицер, пока ещё далеко, за поворотом. Здание имела сложную систему помещений и переходов. – Назад, – прошипел Глеб. – Задняя коридор они уже осмотрели.
Человеческая гусеница потянулась обратно. Фигурная лепнина в декоративных нишах, недосягаемым потолок с потрескавшейся штукатуркой, вереницу лавочек вдоль стен.
– Где подвал? – прошептал Шубин.
– А чёрт его знает, товарищ лейтенант.
Он сунулся в одно помещение – учебный класс, заглянул в другое – на двери был нарисован красный крест, внутри всё соответствовало данному символу, только царил беспорядок: на полу валялись разбитые флаконы с лекарствами; у шкафа с инструментами и склянками было разбито стекло. Дальше пришлось задержаться – насторожил неприятный запах.
– Что там, товарищ лейтенант? Не задерживайте, проходите, – сержант вытянул шею и сдал подозрительный звук. – Ух, ё-моё… А этих-то за что?
Снова послышались голоса – здешняя акустика причудливо расчленяла звуки, они отражались от стен и потолка.
