Я стояла у двери его кабинета, сердце колотилось в груди. Знал ли Коул о моих мыслях? Как бы я ни пыталась скрыть свое волнение, он всегда чувствовал меня. Передо мной лежала загадочная книга "Опасная красота", которую мне поручили проверить. Внутри могла быть ключ к открытию тайны его строгого обета и того самому потустороннему чувству, которое меня гнало.
Я хочу, чтобы он страдал. И ты в состоянии ему это устроить. Ты в его вкусе, я же вижу.
Я сразу поняла, о ком она — о той самой девушке из его отдела, которая оказалась танцовщицей стриптиза. Которой по его обвинению и на его глазах ввели смертельную инъекцию.
Но при чем здесь я? Каким образом я смогу заставить страдать Его Высокопреосвященство, самого Коула Тернера? Скорее уж наоборот!
Опасные, нехорошие вещи она сказала — по всем правилам я обязана сейчас же донести на нее Тернеру, доведя все слово в слово.
— Давай, детка, — между тем прошептала Сабина Альмади и легко коснулась губами моих губ прежде, чем я успела отпрянуть. — Жги!
Святые небеса, и об этом я тоже должна донести!
Но опомниться я не успела, потому что в это мгновение двери моего личного ада (рая?!) распахнулись, и я вошла в конгресс-зал, который открывался только по особым случаям. Место, в котором витала атмосфера официоза — рады бархатных кресел, трибуна, красный занавес и огромный государственный герб, что висел над сценой.
Именно под этим самым гербом я сделала па в такт дерзкой мелодии, которая в таком строгом зале зазвучала настоящим святотатством. Но эти эмоции, абсолютно незнакомые, но такие острые эмоции, которых я никогда не чувствовала, подхватили и понесли, ударив в голову почище самого крепкого алкоголя.
Первый ряд был заполнен весь — здесь присутствовал и комиссар Шенк, и другие сотрудники, знакомые и не знакомые. Со смешанным чувством облегчения и разочарования я увидела, что Итана нет. Я еще сама не поняла, какие чувства владели мной, когда я в черном корсете и чулках с подвязками кружилась и извивалась перед толпой мужчин.
С одной стороны это было стыдно, а с другой… так маняще почувствовать себя той, кем никогда не была, но, может быть, в тайне, где-то в глубине души хотела стать, хотя бы на немного.
Единственной в зале женщиной была офицер Гурвич, единственная представительница женского пола и среди нравственников.
Она смотрела на меня с видимым отвращением, а губы ее были поджаты, что означало крайнюю степень презрения. Если и существовал в нашем полицейском отделении кто-то, кого не любили сильнее, чем Тернера, то это была офицер Гурвич — женщина неопределенных лет и очень плотного телосложения с пучком волос, напоминающих проволоку, которую при виде красивых или просто симпатичных девушек просто корежило. Она до сих пор боролась за то, чтобы ввести за нравственные преступления высшую меру наказания.
