Я стояла у двери его кабинета, сердце колотилось в груди. Знал ли Коул о моих мыслях? Как бы я ни пыталась скрыть свое волнение, он всегда чувствовал меня. Передо мной лежала загадочная книга "Опасная красота", которую мне поручили проверить. Внутри могла быть ключ к открытию тайны его строгого обета и того самому потустороннему чувству, которое меня гнало.
Он смотрел как будто сквозь меня, как будто бы невидящими глазами, и его красивое холодное лицо и яркие синие глаза не выражали совершенно ничего — ни интереса, ни презрения. А еще я видела, как побелели костяшки его пальцев, судорожно, наверное, до боли стиснувших четки. Кардинал не перебирал квадратики — он просто изо всех сил их сжимал.
Напутствие, данное мне Сабиной Альмади, было убийственным, саморазрушительным, неправильным, попросту вредным. Но оно, как яд гадюки, проникло в меня, потекло по венам. Позади всех этих лиц мне маячило ее красивое лицо с уродливым шрамом — разумеется, ее бы ни за что не пустили в этот зал — для суровых нравственников она была преступницей, низшим элементом общества.
Но ее шепот стоял у меня в ушах.
Малиновый вихрь, в котором я кружилась, под неприличные и такие чувственные вдохи и выдохи певицы… Малина и лед — слишком сладко, слишком обжигающе, слишком пикантно…
Опустившись на колени, я перекинула волосы на правое плечо и поползла, глядя прямо в студеные синие глаза кардинала.
Квадратики четок градом брызнули из-под его пальцев. Двенадцать смертных грехов разлетелись, задорно запрыгали по плиткам пустого пространства перед сценой. Офицер Гурвич ахнула и ринулась на карачках ловить их кверху своей весьма объемной филейной частью, обтянутой форменной серой юбкой.
А в следующее мгновение Коул Тернер поднялся, прямой и совершенно безэмоциональный в своем черном кителе, и музыка тут же захлебнулась, оборвалась на полуслове — ответственный за звук судорожно надавил на клавишу «Стоп».
Малиновый вихрь…
Малина и лед…
Слишком сладко на губах…
— Достаточно, — скупо сказал Его Высокопреосвященство, а остальные замерли, похоже, ожидая, что он сейчас велит арестовать меня и судить за то, что пошла против морали и нравственности.
Но Тенер молчал, и одинокие аплодисменты как ножом резанули абсолютную тишину, воцарившуюся в зале. Хлопал Кастор Трой.
Он хлопал мне, и, поймав его кривую ухмылку, похожую на оскал шакала, я поняла, что совершила большую ошибку.
Поняла, что пропала.
— Спасибо, мисс Калдер! — проговорил Шенк, как-то странно улыбаясь. — Спасибо, мы видим, что уроки мисс Альмади не прошли для вас даром. Нам нужно посовещаться, чтобы принять решение. Нужно обсудить. Выражаем огромную благодарность, что жертвуете ради высокой миссии самым дорогим, что есть у женщины — репутацией, разумеется.
Если он думал, я не пойму его намека, что мне, от греха подальше, пора отсюда скрыться, зря его назначили комиссаром полиции.
