В дни осени, старые стенки Сокольниковского монастыря кажутся необычайно молодыми и нарядными. Пустынным и печальным становится улочка, где древние дома словно вышли из моды — но сохраняют свою щеголятку. Колокол Христа Спасителя возвещает о тихой, мелодичной смене дня. Этот тонкий и хитрый звук заигрывает над обнаженными кронами деревьев, скрываясь в тщательно сплетенных дворах, арок и перекрестных переулках....
Совсем не так, составив представление о здешней жизни по видеофильмам, рекламным плакатам, рассказам и книгам. Причем читал он в основном детективы.
Они только сели, как молчаливый официант уже сервировал стол.
Они пообедали, разговор вязался вокруг каких-то совершенно немыслимых пустяков, и ничего о деле. А Сергей ждал именно этого серьезного разговора, понимая прекрасно, что не для этого его позвали в этот прекрасный город, поместили в гостинице и кормят в ресторанах.
Последнее время нечто странное начало происходить в их работе: дело шло так, словно кто-то невидимый, но сильный поворачивал ее совсем в другую сторону.
Сергей Третьяков не был ангелом, но, когда государство дало ему возможность честно и много работать, получая за это хорошие деньги, он не хотел иметь никаких левых дел. Честно говоря, его удивил Штиммель, ни разу не спросивший о смерти Мауэра, и это тоже настораживало Третьякова. Они так и не дождались нового партнера.
В номере он достал из мини-бара банку пива, открыл, налил в высокий стакан, глядя, как лопается пена.
Он включил телевизор, показывали какой-то фильм из красивой жизни. В чем суть, он ухватить не мог по причине незнания языка. И, глядя на мужчин во фраках и женщин с обнаженными плечами, он думал о том, почему пришло к нему чувство дискомфорта.
Боялся он чего-то? Пожалуй, нет. Он получил «образование» на улице, в проходных дворах знаменитой Вахрушинки, потом добавил знаний в секции бокса, в кабацких драках, в поездках по ночной Москве, во время гулянок в период застоя и парадности.
Так что же беспокоит его?
Фильм уже подходил к концу, когда в дверь постучали.
Сергей открыл.
На пороге стоял Ромка Гольдин. Давнишний знакомец, тертый, битый московский парень, бросивший родной Столешников ради сытой американской жизни.
И хотя в Москве не были они так уж близки — ну, в кабаках виделись да на футболе, а иногда грелись в одной сауне, — здесь они обнялись, как самые добрые друзья.
После первых приветствий уселись как следует, закурили.
— Ну как ты, Сережа? — спросил Гольдин.
— Как видишь.
— Вижу, вижу, — хохотнул Роман, — во всем дорогом и красивом. Значит, есть бабки.
— Есть немного.
— А зелень?
— С этим похуже, но есть.
Сергей с интересом разглядывал московского знакомца.
