В больнице наступает серые часы перед рассветом, когда пациенты чаще всего подвергаются припадкам и умирают. Анатолий решает разрядить обстановку, угостившись с парнем Славиком за чашкой кофе. Вдруг Славик сообщает страшную новость: его лучшая подруга Софья влюблена в Монахова, доктора клиники. Тихая больница становится источником острых ощущений и непредсказуемых приключений....
Семен присел на пень, развязал мешок, достал оттуда несколько ломтей хлеба, пару свежих огурцов, большой кусок копченой колбасы. От этого куска отрезал охотничьим ножом добрую четверть, бросил Найде, поворчал для виду:
— Дожили, с твоей легкой руки собаку колбасой кормлю…
Только после этого предложил Надежде:
— Ну, Надя, давай, что ли, перекусим, да домой пойдем. Дорога неблизкая.
Надежда присела на соседний пенек, с благодарностью взяла у Семена кусок хлеба и огурец, посолила его крупной солью.
Хрустя огурцом, она думала.
Неужели все зря? Неужели она выдумала все это? То, что имена жертв маньяка совпадают с названиями мест, как бы указывают дорогу, — не больше чем ее домысел?
Вот они пришли к этому камню — и что дальше? Не будешь же перекапывать всю землю вокруг него!
Да это совершенно бесполезно: почва вокруг валуна плотная, лесная, покрытая ровным сухим мхом, на котором растет густой брусничник, краснеет спелыми ягодами. Такой брусничник вырастает не за год, да и не за десять лет, сразу видно, что ничья лопата не касалась этой земли очень давно…
Хорошо, что Семен — деликатный человек, не вышучивает, не костерит ее за то, что впустую отмахал такой конец.
По всему выходило, что надо возвращаться домой, на хутор. И так она надолго оставила Аглаю Васильевну без присмотра…
Но Надежда все тянула, все не решалась признаться самой себе, что потерпела поражение. Ей казалось, что еще немного, еще какой-то незначительный толчок, как яблоко, упавшее на голову Ньютона, — и она все поймет…
— Давай, что ли, Лизавету помянем, — неуверенно проговорил Семен и вытащил из своего мешка плоскую металлическую фляжку.
— Лизавету? Какую Лизавету? — переспросила Надежда удивленно.
— Да какую… Телегину Лизу. Несуразная баба она была, но добрая. Жалко ее.
— Почему именно ее? — удивилась Надежда. — Почему не Егера, не Петра Самокруткина, не Федьку Кулика?
Она не смогла выговорить лишь одно имя — имя Владимира Горелова, сына деда Семена, которого тот, казалось бы, должен вспомнить в первую очередь…
— Почему-почему, — проворчал Семен.
Надежда машинально кивнула, протянула руку за фляжкой, отхлебнула крепкой, терпкой золотистой жидкости, настоянной на лесных травах и спелых ягодах.
