Теперь ты взрослая, теперь можно.
Расчищая место для закуски, материны руки заметались по столу, скидывая на пол крошки хлеба и лоскутья колбасной оболочки. Со стуком отлетела к печи консервная банка.
Круто развернувшись, Мила ушла в свой закуток, отделённый картонной дверью, которую они с братьями подобрали на помойке и навесили собственными руками.
— Брезгуешь матерью? — звучал визгливый голос. — В папашу своего пошла, он был таким же гадом! Бросил меня!
«Если у меня будет семья, — подумала Мила, — костьми лягу, чтоб мои дети жили с игрушками, обедами, праздниками и зоопарками. И пить не буду никогда. И ругаться. Слово даю».
Она поколебалась, кому дать слово, и решила, что Ксении Блаженной. Богу было слишком высоко и далеко, а Ксеньюшка — своя, земная, она рядом. Накануне по телевизору показывали фильм про эту святую, и Мила смотрела на кадры, боясь пошевелиться — так вдруг уютно стало в их убогой избе.
Засыпая под шум вечеринки у матери, она спрятала конверт в складках матраса и проснулась оттого, что по телу грубо шарили чьи-то руки. Не разбирая, куда бьёт, Мила с размаху пнула ногой в тёмный силуэт у кровати. Он отозвался коротким рыком, похожим на звериный, и Мила кубарем скатилась с кровати, готовая защищаться насмерть.
— Совсем ошалела, дура, ногами молотить, — раздался сверху хриплый голос матери, — собирай свою одежду и выматывайся отсюда на все четыре стороны. Да чтоб духа твоего не было! Хватит, попила моей материнской кровушки.
Когда мать пьянствовала, Мила спала не раздеваясь, поэтому моментально вскочила на ноги, не боясь взглядов гулящей компании. Сегодня за столом сидели три мужика и продавщица ларька Лариска Стукалова. Держа бутылку за горлышко, Лариска доцеживала в рюмку последние капли мутноватого пойла с оттенком красного. Увидев её, Лариска ухмыльнулась и кивком показала на пустой стул:
— Садись, Милка, а то тебе не достанется.
— Обойдусь.
Девушка сунула ногу в туфлю, поискала взглядом другую и вдруг увидела на полу распотрошённый конверт. На несколько секунд у неё перехватило дыхание. Сжав кулаки, она вплотную придвинулась к матери:
— Ты взяла?
Та по-собачьи ощерила зубы, дохнув в лицо перегаром.
— Имею право! — Во рту у неё булькнуло. — Украла небось?
Мила перехватила её за запястья и крепко встряхнула. Она была на голову выше матери.
— Подарили. Отдай.
— Ещё чего!
Прокручивая в мозгу ту сцену, Мила до сих пор не понимает, что её удержало от того, чтобы не вцепиться матери в горло и не сжать пальцы, а сказать холодным шёпотом, который страшнее всякого крика:
— Отдай.
За секунды противостояния её мышцы успели превратиться в камень, и еще не известно, чем закончилась бы битва, если бы мать надтреснутым голосом не прошелестела:
— На, подавись.