В глазах очкового визажиста отражалось мрачное ехидство, когда он неожиданно выпятил их к зрителям. Инна хихикала, и её светская улыбка казалась почти загадочной. Этот штрих предвещает темные изыскания в повествовании "Первое правило королевы".
У него не было никаких шансов уйти «просто так» уже тогда, когда он только принял решение пойти к ней «поговорить»!
И еще он все время помнил о противоборствующих группировках, о сибирских реках и Лимпопо, и думал так: больше ничего не будет.
У сына Ясира Арафата и дочери Беньямина Нитаньяху шансов обрести друг друга больше, чем у Инны Селиверстовой и Александра Ястребова, хотя последние и не разделены рекой Иордан.
Они разделены политикой, а это значительно хуже.
И оттого, что в их разъединении была бесповоротная неизбежность, соединение оказалось слишком серьезным, болезненным, значительным, и его не смог испортить даже подло икающий диван!.
Инна очнулась — словно из обморока выбралась, — потому что очень замерзла. Она стала подтягивать ноги, вяло недоумевая, что с ней такое случилось, как это она ухитрилась заснуть на диване в гостиной, да еще голой, да еще без одеяла, и поняла, что рядом с ней что-то большое, теплое и притягательное и об это вполне можно греться, и она подсунула под это холодные ноги, завозилась, устраиваясь, и вдруг это большое тоже зашевелилось, двинулось, и оказалось, что она смотрит прямо в черную дыру, без проблеска света, в ничто — в его черные и страшные глаза.
Господи, все повторилось!.. Все повторилось, и даже не так, как было тогда, в Москве, а — острее, жестче, сильнее, и с этим теперь придется жить.
Она засуетилась, стала натягивать покрывало, и он чуть подвинулся, чтобы она смогла натянуть.
— Замерзла? — спросил заботливо и прижал к себе поплотнее.
Если бы дело было в том, что она замерзла!
Одежда — мужнин свитер, свекровины носки и джинсы, ее собственные! — была разбросана на ковре с розой посередине.
Я ненавижу этот ковер. Я ненавижу розу кисельного цвета. Ужасно, что мои вещи валяются на этом ковре.
— Как ты?.. — спросил ее любовник, и глупее и ненужнее этого вопроса ничего придумать было нельзя.
— Все в порядке, — ответила она, соображая, как встать, чтобы он не рассматривал ее.
— Пожалуйста.
Он обнимал ее, и она обнимала его, и, наверное, в этот момент не было людей столь же далеких друг от друга, как они.
— Мне надо встать, — холодно сказала она, — ты отвернись, пожалуйста.
Он не стал отворачиваться — спасибо хоть на этом! Поднялся, подобрал с кисельной розы свою одежду и ушел куда-то.
Инна посмотрела ему в спину, не удержалась, — плотные ноги, тяжелые руки, широкие кости.
